На перепутье. Даард. - Ника Летта

— Не отставай, — бросил он, не оборачиваясь.

— Я не отстаю.

— Ты спотыкаешьссся чаще, чем должна.

— Благодарю за заботу. — ответила она резко, в памяти еще свежи были воспоминания о былом унижении.

— Это не забота. Если ты сломаешшь ногу, мне придётсся тебя нести.

— Какая страшная угроза. — язвительно бросила она.

— Для нас обоих. — не остался он в долгу.

Он даже не попытался смягчить тон. И почему-то это раздражало меньше, чем должно было. Ложная вежливость была ей знакома куда лучше грубости. В родном доме мягкими голосами отдавали самые жестокие распоряжения. У мужа ласковая интонация почти всегда означала, что боль будет долгой.

Дорога вскоре стала шире. Сначала просто тропа между деревьями, потом грязная колея, продавленная тяжёлыми колёсами. На земле темнели следы копыт, когтей, широких лап и чего-то ещё — слишком большого для обычного зверя.

Аширо машинально отметила всё взглядом.

— Это караванная дорога? — спросила она.

— Одна из.

— Значит, рядом поселение. — предположила она

— Несколько часов хода.

Она промолчала, но внутри что-то неприятно сжалось, несколько часов, по такой дороге. В мокрой одежде, после леса, с печатью, которая притихла, но не исчезла.

Черный змайс, похоже, это уловил.

— Дойдёшь.

— Я и не говорила обратного.

— Ты слишком громко молчишшшь.

Она хотела огрызнуться, но удержалась, сил на это было жалко.

Несколько часов. Когда-то эта мера времени казалась ей незначительной. Несколько часов до приёма. Несколько часов до ужина. Несколько часов под взглядом матери, пока та решала, достаточно ли ровно лежит ткань на плечах дочери.

Потом появились другие часы.

Сколько нужно терпеть, пока мужу надоест проверять предел печати. Сколько можно молчать, прежде чем боль станет сильнее гордости. Сколько остаётся до того, как её снова отправят улыбаться за столом, будто ничего не случилось.

А теперь — дорога, настоящая и грязная.

Раньше дорог для неё почти не существовало. Были зеркала перехода, закрытые портальные галереи, гербовые экипажи и сопровождающие, говорившие раньше, чем кто-либо успевал задать вопрос. Были залы, очищенные от чужих запахов, ширмы, отсекающие взгляды, и слуги, проверявшие путь так тщательно, словно пыль на камне могла оскорбить дом не меньше, чем плохо подобранное слово.

Обычно она перемещалась от зеркала — к экипажу, а оттуда к гостевой галерее. От галереи — к дверям, которые открывали до того, как она касалась ручки. Простые дороги для низшего сословия для нее оставались где-то сбоку, за стеклом или за спинами охраны.

Теперь же дорога была под ногами. И впервые она увидела, что мир вокруг вовсе не был похож на полированные залы, где эти договоры заключали.

— Эльфийка.

Она резко вернулась в настоящее. Советник остановился на краю дороги. Его лицо было обращено чуть в сторону, но она уже не обманывалась: он чувствовал её лучше, чем хотелось.

— Что?

— Ты ушшла далеко.

— Я здесь.

— Нет.

Он сказал это без нажима, просто как факт. Аширо

— Мысли не запрещены. — она отвернулась, задетая тем, что ее подгоняют.

— Мысли мешают идти.

— Не всем дано двигаться только приказами.

— И не всем дано выжить, двигаясь болью.

Ответить было чем, и к тому же бессмысленно, он всё равно услышал бы в словах не то, что она хотела вложить, а то, что пыталась скрыть.

К полудню дорога ожила. Сначала послышался далёкий скрип колёс. Потом запах — лошади, мокрая кожа, людской пот, жареная крупа, дым, кислая брага и дешёвое масло. Следом из-за поворота показалась небольшая торговая связка: три повозки, двое верховых, пятеро пеших и подросток-смесок с короткими рожками у висков.

Увидев Даарда, они остановились не сразу. Лошади заржали, один мужчина выругался. Женщина на козлах схватила ребёнка за плечо и втянула ближе к себе. Смесок застыл, уставившись на хвост змайса с такой смесью ужаса и восторга, что Аширо почти пожалела его.

Советник не свернул с дороги, торговцы свернули сами, стараясь быть как можно дальше от высокородного змайса. У второй повозки спорили мужчина и женщина в сером платке.

— Без сопровождения дальше не пойдёшь, — сказал он почти буднично. — Или плати вдвое больше, или называй, чья ты.

— Я заплатила за место.

— За место — да. За защиту — нет.

Женщина побледнела, но спорить перестала, Аширо замедлила шаг. Раньше подобные разговоры обрывались при её появлении.

— Не вмешшшивайся, — бросил Даард.

— Я и не собиралась.

— Врешь.

— Иногда вы невыносимы. — сжала она пальцы.

— Иногда это спасает жизнь.

Когда они миновали повозки, за спиной кто-то шепнул:

— Маарц…

Второй тут же шикнул на него, она услышала, советник тоже. Он никак не отреагировал. Аширо уже видела таких мужчин. Её муж тоже не всегда повышал голос.

Разница была в том, что дракон наслаждался властью над теми, кто не мог ответить. Даард, похоже, просто считал сопротивление неудобством, которое нужно устранить. Эта разница раздражала тем, что её нельзя было сразу положить в нужную ячейку, и указать на худшее из зол.

Дорога постепенно пошла вверх. Воздух стал суше, трава ниже, деревья расступались всё чаще. Где-то далеко, за холмами, уже угадывался город. Через полчаса впереди показались первые дома небольшой деревушки у окраины Дурбана.

У крайнего колодца сидели две женщины и чистили коренья. Рядом с ними была группа мужчин, что затачивали мечи, что сразу заметили высокородного змайса и насторожились. Завидев змайса, обе замерли. Одна прижала ладонь к груди. Вторая, гоблинша тут же опустила глаза и сделала вид, что очень занята ножом.

Эльфийка заметила, как быстро по деревне пошёл шёпот, сначала дети скрылись за плетнём. Потом из лавки выглянул мужчина с широкими плечами и тут же исчез обратно.

Потом у большого дома с резными ставнями появился староста. Зажиточный. Пузатый. Человеческий, но с каплей чужой крови — слишком жёлтые глаза и острый нос, и слишком хорошая реакция.

Он склонился почти до земли.

— Саш Маарц. Какая честь для нашего скромного…

— Зеркало, — перебил Даард.

Староста не обиделся.

— Конечно, саш. Сию минуту. Оно заряжено и чисто. Для вас — без платы.

— Я не прошу милосстыню.

— Разумеется, саш. Я не это имел в виду, саш. — зачастил смесок — Простите,