Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

От этой мысли мое сердце задохнулось.

Его одежда была странной. Я никогда не видела такого кроя. Черная, с серебряной вышивкой по краю, она отличалась простотой от той, что носили столичные модники. Он непоколебимо стоял в воздухе так же спокойно и уверенно, как я стояла на каменных плитах моста, а первобытная тьма за его спиной уже медленно, нехотя сворачивалась, втягивалась обратно в трещину и беззвучно гасла.

Он медленно поднял руку и одним неспешным, хищным движением убрал спутанные волосы со своего лица. И я наконец-то воочию увидела его.

Он был невозможно, неправильно, нечеловечески красив, именно так, как бывают притягательны те смертоносные вещи, которым по всем законам природы просто не положено существовать. Резкие, аристократические скулы, благородный прямой нос, невероятно твёрдая, волевая линия челюсти. И его глаза — без единого намека на белки, без зрачков, просто два сплошных черных провала, два бездонных колодца в ту Бездну, из которой он только что шагнул в мой мир.

И ровно в эту же секунду метку на руке стегнуло болью, будто кто-то невидимый с размаху вдавил в мою кожу клеймо из раскалённого добела железа.

Я от боли задохнулась и судорожно схватилась за руку. Сквозь плотную ткань рукава, сквозь тонкую кожу перчатки этот маленький чёрный полумесяц сейчас полыхал, неистово пульсировал и яростно рвался наружу — прямо навстречу тому, кто неподвижно стоял в воздухе над Тихими Водами и, не отрываясь смотрел на меня.

Легендарный повелитель Бездны официально вернулся в этот мир.

И самой первой, кого он в этом мире встретил, оказалась я. Девушка, которая только что пыталась выбросить в бурлящую реку единственный ключ к его свободе.

Боль в руке медленно отступала. Я всё ещё сжимала пальцами предплечье, сквозь перчатку чувствуя, как затихает под кожей эта чужая пульсация, и не могла отвести взгляда от человека, неподвижно стоящего в воздухе над рекой.

Воздух над мостом был густо пропитан горьким запахом озона.

Трещина за его спиной уже погасла. Первобытная тьма втянулась в небо и растворилась без следа, словно её и не было. Небо над Тихими Водами снова стало обычным осенним небом, низким и беззвёздным у горизонта. Только он остался. Стоял в пустоте над бурлящей рекой так буднично, словно под его сапогами лежала утоптанная садовая дорожка.

А потом я увидела ключ.

Он не упал в воду. Он медленно плыл по воздуху обратно, к бледной протянутой ладони. Плыл неторопливо и важно, будто сытый дворцовый кот, которого позвали к ужину. Три зубца тускло отсвечивали фиолетовым.

Ладонь сомкнулась. Ключ исчез в длинных пальцах.

— Какая расточительность, — произнёс мужчина. Голос у него оказался низкий, чуть хриплый, словно им очень давно не пользовались. — Такими вещами не бросаются, маленькая леди. Такие вещи берегут.

Он шагнул. Просто шагнул вперёд, с пустоты на каменный парапет моста, и старый камень даже не скрипнул под его весом.

Я отступила на шаг.

— Стойте, — выдавила я. — Стойте, где стоите.

— Разумеется. — Он мягко спрыгнул с парапета на плиты моста, словно уличный мальчишка. И оказался ближе ещё на два шага. — Стою.

Мне отчаянно хотелось развернуться и побежать. К повозке, к Дорду, к тёплому фонарю у въезда на мост. Ноги не слушались. Я стояла перед ним, как в прошлой жизни стояла перед старшим инквизитором на допросе, когда любое движение могли записать в признание вины.

— Кто вы? — глупо спросила я.

Он усмехнулся. Медленно, одним уголком бледного рта.

— Девочка вскрывает замок четырёхсотлетней темницы и спрашивает у вышедшего, кто он. — Он наклонил голову набок, разглядывая меня с откровенным, беззастенчивым любопытством. — Может, сперва назовёшься сама? Спасителей положено знать по именам.

— Я вам не спасительница.

— Ключ был в твоей руке. — Он неспешно двинулся вдоль парапета, и расстояние между нами стремительно таяло. — По законам моего дома этого более чем достаточно.

— Я пыталась его утопить!

— Знаю. — В чёрных провалах его глаз мелькнуло что-то весёлое. — Это было почти оскорбительно, маленькая леди. Четыреста лет взаперти, и первое, что я вижу, выходя на свободу, это единственный ключ от моей темницы, летящий на речное дно.

Я молчала. Горло стянуло сухим узлом.

Он остановился в пяти шагах. Высокий, неправдоподобно бледный, с этой странной чёрной одеждой, от которой тянуло холодом погреба. Ветер трепал мой плащ, дёргал капюшон, гнал по мосту сухие листья. Его волос ветер не касался вовсе.

— Итак, — сказал он уже без усмешки. — Ты просила вернуть тебя, и я услышал. Разве матушка не учила тебя, что с некоторыми силами не заключают сделок?

— Моя матушка умерла, — огрызнулась я.

— Соболезную, — сказал он тоном, каким Кардина обычно соболезновала разорившимся соседям. — Впрочем, это многое объясняет.

И вот тогда, на этой его ленивой, глумливой фразе, до меня наконец дошло.

Действительно дошло.

Я так боялась куска зачарованного железа, что выстраивала планы вокруг него. Думала, утоплю железку, и главная улика против меня навсегда ляжет на речное дно.

Но даже в страшном сне представить не могла, что другая улика будет стоять в пяти шагах от меня, дышать и лениво усмехаться.

Живое, ходячее доказательство всего, за что меня уже вешали. Врата открыты. Повелитель Бездны на свободе. И первой его встретила Лиссандра Ваэль, в одиночку, ночью, на пустом мосту. Инквизиции даже не придётся ничего подделывать. В этот раз всё будет чистой правдой.

Мачехе останется только надеть траурное платье. У неё их, насколько я помнила, три.

Внутри меня всё оборвалось.

Беги. Беги немедленно, дура. Дорд ждёт у въезда, до повозки триста шагов. Никто не видел твоего лица. Ночь, плащ, капюшон. Беги.

Я начала отступать. Медленно, шаг за шагом, не поворачиваясь к нему спиной, словно пятилась от цепного пса, который ещё не решил, стою ли я усилий для рывка.

Он не двинулся следом.

Он вообще перестал двигаться. Стоял у парапета, чуть повернув голову к воде, и как будто прислушивался к реке. Красивая, надменная, высеченная из хрусталя статуя.

А потом статуя качнулась.

Его ладонь легла на каменный парапет. Небрежно легла, вальяжно, словно он просто решил облокотиться и полюбоваться ночной рекой. Только костяшки на пальцах побелели. И плечи под чёрной тканью держались слишком уж ровно, с особым, старательным