Души моей палач - Ульяна Соболева

Вот оно. Вопрос, на который нет хорошего ответа.

— Чтобы защитить тебя, — выдавливаю сквозь зубы.

Впервые за разговор в её глазах появляется эмоция. Недоверие. Потом — горькая усмешка.

— Защитить? Унизив при всех? Заставив носить цепь рабыни?

— Да! Потому что если бы дядя узнал, что ты мне важна, он убил бы тебя!

— А какая разница? — Голос всё такой же ровный, но теперь в нём слышится что-то острое. — Быть убитой ножом или медленно умирать от унижений?

— Это не одно и то же!

— Для меня — одно. — Вырывается из моих рук. — Вы отняли у меня единственное, что было ценным.

— Что? — не понимаю.

— Надежду. — Слово падает как приговор. — Я верила, что под жестокостью есть человек. Что если петь достаточно красиво, любить достаточно сильно, терпеть достаточно долго — вы станете лучше. Но я ошибалась.

Нет...

— Ты не ошибалась...

— Ошибалась. — Отступает на шаг. — Вы не хотите меняться. Хотите оставаться монстром, но иметь рядом кого-то, кто будет смягчать одиночество. Удобно, правда? Иметь игрушку, которая даёт ощущения, но не требует ответственности.

— Это неправда!

— Тогда докажите.

— Как?!

— Выбрав. — Она смотрит прямо в глаза, и пустота в её взгляде трескается, показывая боль под ней. — Выберите между тем, чтобы быть жестоким принцем, которого все боятся, и тем, чтобы быть человеком, которого... могут любить.

Выбор.

Она просит меня выбрать.

Но как выбрать, когда каждый вариант кажется потерей?

— Я не могу...

— Тогда отпустите меня. — Голос ломается — первая трещина в её маске. — Пожалуйста. Если хоть капля того, что чувствовали тогда, в лесу, когда умирали, осталась — отпустите. Отправьте в другое крыло дворца. В другую провинцию. К чертям, в другую страну. Но прекратите это.

— Что именно?

— Притворяться, что между нами ничего нет, а потом вызывать, чтобы... чтобы что? — Слёзы. Первые слёзы за три дня наконец прорываются. — Я не могу больше. Не могу любить того, кто в один день говорит, что я его причина жить, а в другой — заставляет стоять в цепи перед всем двором!

Любить.

Она сказала "любить".

В настоящем времени.

Значит, ещё любит. Несмотря ни на что.

Что-то внутри ломается окончательно. Не трещина — взрыв. Плотина, сдерживавшая три дня, рушится, и всё, что я пытался похоронить, выплёскивается наружу.

Три шага — и я рядом. Руки хватают её лицо, пальцы зарываются в волосы.

— Не могу отпустить, — выдыхаю в её губы. — Пытался. Богами клянусь, пытался. Но не могу.

— Тогда что...

Целую её.

Прерываю слова губами — резко, отчаянно, без всякой нежности. Это не поцелуй любви. Это поцелуй ярости — на неё, на себя, на весь мир, поставивший нас в эту невыносимую ситуацию.

И мир взрывается.

Вкус. Впервые за жизнь чувствую вкус. Соль её слёз, сладость губ, горечь отчаяния. Всё смешивается в коктейле настолько интенсивном, что кружится голова.

Тепло. Её губы горячие, живые, такие отчаянно живые. Жар перетекает из её рта в мой, растекается по телу, поджигает кровь.

Мягкость. Они податливые под моим напором — сначала застывшие от шока, потом медленно, неохотно отвечающие.

Она отвечает.

Боже, она отвечает на поцелуй.

Руки сами находят её талию, притягивают ближе. Нужно больше контакта, больше тепла, больше её. Прижимаю к стене — слишком грубо, слышу её вздох. Но не останавливаюсь.

Не могу остановиться.

Потому что боюсь — если отпущу сейчас, больше никогда не осмелюсь прикоснуться.

Её руки поднимаются — сначала лежат на моей груди, словно собираются оттолкнуть. Потом медленно, неуверенно скользят выше, обвивают шею.

Принятие.

Углубляю поцелуй. Язык требует доступа, и она даёт — с всхлипом, больше похожим на рыдание. Вкус становится острее, эмоции хлещут через нашу связь.

Её боль — острая, режущая, безграничная.

Её любовь — упрямая, несмотря ни на что, всепоглощающая.

Её страх — что я снова оттолкну, снова унижу, снова разобью.

И моё...

Моё...

Отрываюсь, потому что не могу дышать. Но не отпускаю — лбом упираюсь в её лоб, руки сжимают талию так, что она не сможет уйти, даже если захочет.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю. — Ненавижу за то, что делаешь со мной.

— Знаю, — шепчет она, и слёзы текут по щекам, капают на мои руки.

— Ненавижу, что не могу без тебя.

— Знаю.

— Ненавижу, что ты превращаешь меня в слабака!

— Знаю...

— Тогда почему не уходишь?! — Кричу почти в её лицо. — Почему не ненавидишь меня в ответ?!

— Потому что люблю, идиот! — Она тоже кричит, и в её голосе столько боли, что хочется завыть. — Люблю, несмотря на весь этот ад! Несмотря на унижения, жестокость, твою гребаную гордость!

— Это глупо...

— Знаю!

— Это разрушит нас обоих...

— ЗНАЮ!

Целую снова. Жёстче. Безумнее. Зубы сталкиваются, губы опухают. Она отвечает с той же яростью — кусает мою нижнюю губу до крови, и вкус железа смешивается с солью слёз.

Больно.

Прекрасно.

Ужасно.

Необходимо.

За окном гроза наконец разражается. Гром сотрясает стены. Молния освещает комнату на мгновение — и в этой вспышке вижу нас: двух сломанных людей, цепляющихся друг за друга в отчаянии.

Дождь барабанит по крыше — дикий, безудержный. Как этот поцелуй. Как чувства, которые больше не могу отрицать.

Отпускаю её губы, целую мокрые щёки, впитываю слёзы. Она плачет — сильно, навзрыд, как плачут, когда больше нет сил держаться.

— Прости, — шепчу между поцелуями. — Прости, прости, прости...

— Ненавижу тебя, — всхлипывает она.

— Знаю.

— Хочу, чтобы ты умер.

— Знаю.

— Но ещё больше хочу, чтобы остался со мной.

— Знаю. — Прижимаю её крепче. — Я тоже.

Стоим так, прижатые друг к другу, пока гроза бушует снаружи. Её плач постепенно стихает, превращается в тихие всхлипы. Мои руки поглаживают спину — неловко, потому что никогда не утешал никого.

Не умею.

Но учусь. Ради неё учусь.

— Что теперь? — спрашивает она наконец, голос хриплый от слёз.

— Не знаю, — признаюсь честно.

— Это не ответ.

— Но это правда. — Целую макушку. — Всё, что знаю — без тебя не могу. Пытался. Не получилось.

— А дядя? Двор? Опасность?

— Найду способ защитить. Но больше не буду отталкивать.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Отстраняюсь, смотрю