Души моей палач - Ульяна Соболева

Я снова мертвец.

Красиво одетый, функционирующий, но мёртвый.

Стук в дверь разрывает тишину как удар меча.

— Войти, — говорю, не отрывая взгляда от размытых иероглифов.

Дверь открывается. Входит мой личный страж Чэнь Бо — огромный мужчина с лицом, словно высеченным из камня.

— Ваше высочество, — голос низкий, уважительный. — Служанка Ли Яньхуа ждёт снаружи. Вы вызывали её час назад.

Я вызывал?

Память услужливо подсказывает: да, вызывал. Рано утром, ещё не совсем проснувшись, послал слугу с приказом явиться. Потом пытался отменить приказ, но было поздно — он уже ушёл.

Слабость. Даже во сне тянусь к ней.

— Пусть войдёт, — слышу свой голос. Чужой, холодный, абсолютно не отражающий бури внутри.

Чэнь Бо кивает и исчезает. Секунды тянутся как часы. Поднимаю взгляд на дверь и заставляю лицо стать маской — равнодушной, отстранённой, принцу достойной.

Не покажу, как сильно ждал этого момента.

Не покажу, что умирал без неё каждую из этих трёх проклятых дней.

Она входит.

И мир останавливается.

На ней то же серое платье служанки, что и три дня назад. Волосы заплетены в простую косу. На шее больше нет цепи — я приказал снять на следующий день, но она об этом не знает, потому что приказ отдал через слугу.

Но дело не в одежде и не в причёске.

Дело в её глазах.

Раньше они были живыми — полными эмоций, гнева, надежды, даже любви. Теперь... теперь в них пустота. Та же самая пустота, что смотрела на меня из зеркала двадцать лет.

Я убил свет в её глазах.

Боги, что я наделал?

— Ваше высочество, — говорит она, и голос ровный, безжизненный. — Вы вызывали.

Не вопрос. Утверждение. Она не спрашивает, зачем. Не интересуется. Просто констатирует факт.

Как автомат. Как машина.

Как я.

Встаю из-за стола, обхожу вокруг. Она стоит неподвижно, взгляд направлен в пол. Идеальная служанка. Безликая, покорная, мёртвая.

— Смотри на меня, — приказываю.

Она поднимает глаза. И я вижу — ничего. Абсолютно ничего. Ни гнева, ни боли, ни даже страха. Просто... пустота.

Это хуже, чем если бы ненавидела.

Ненависть хотя бы была бы эмоцией.

— Зачем вызвали, ваше высочество? — спрашивает механически.

Не знаю. Честные боги, не знаю.

Хотел увидеть. Убедиться, что жива. Услышать голос. Прикоснуться...

Но сказать это не могу. Вместо этого хватаю первый попавшийся предлог:

— Винный кувшин. На прошлом приёме ты пролила вино на пол.

— Вы сами пнули поднос, — говорит она без упрёка. Просто констатация факта.

— Ты смеешь спорить?!

— Нет, ваше высочество. Простите.

Боже, хватит! Хватит этого бесконечного "ваше высочество"!

— Тогда почему сказала?

— Вы спросили о пролитом вине. Я объяснила причину.

Логично. Разумно. Абсолютно безэмоционально.

Я создал идеальную служанку.

И разрушил женщину, которую...

Которую что?

Любил?

Слово застревает в горле, режет острее стекла. Любовь. Такое простое слово. Три слога. А значит — всё и ничего одновременно.

Могу ли я любить, если двадцать лет не чувствовал?

Но если это не любовь, то что заставляет сердце разрываться при виде её пустых глаз?

Подхожу ближе. Так близко, что чувствую её запах — жасмин почти выветрился, остался только запах мыла и усталости. Она не отступает. Не вздрагивает. Просто стоит.

— Что с тобой? — спрашиваю тихо.

— Ничего, ваше высочество. Служу, как положено.

— Не об этом спрашиваю.

— Тогда не понимаю вопроса.

Конечно не понимаешь. Потому что я убил в тебе способность понимать.

Рука поднимается сама собой — касаюсь её щеки. Кожа холодная, слишком холодная. Никакой вспышки связи. Никаких эмоций через прикосновение.

Словно дотрагиваюсь до статуи.

— Ты злишься на меня, — говорю. Не вопрос — констатация.

— Нет.

— Ненавидишь?

— Нет.

— Тогда что?

Впервые за разговор в её глазах мелькает что-то. Что-то похожее на усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость.

— Ничего не чувствую, ваше высочество, — говорит она тихо. — Совсем ничего.

Слова падают как камни в пропасть. Ничего не чувствую.

Мои слова. Те, что говорил о себе двадцать лет.

Теперь она их произносит.

— Врёшь, — шепчу.

— Зачем мне врать?

— Потому что всегда чувствовала слишком много. Не могла просто перестать.

— Могла. — Убирает моё лицо от своей щеки спокойным движением. — Когда боль становится невыносимой, тело защищается. Отключает чувства. Вы же знаете этот механизм, ваше высочество. Прожили с ним всю жизнь.

Боль становится невыносимой.

Я сделал её боль невыносимой.

— Яньхуа...

— Ли Яньхуа, — поправляет она. — Или просто "служанка". Как вам удобнее.

— Не смей, — рычу, хватая её за плечи. — Не смей так говорить!

— Как именно? — Смотрит прямо в глаза, и эта пустота в её взгляде ужасает больше любого гнева. — Правду?

— Это не правда!

— Тогда что? Что я для вас, ваше высочество?

Всё. Ты для меня всё.

Воздух, которым дышу. Причина, по которой сердце бьётся. Единственное, что делает эту жизнь стоящей.

Но вместо этого я молчу. Потому что слова застряли где-то между сердцем и горлом. Потому что сказать их — значит признать окончательную капитуляцию.

А я всё ещё борюсь.

С кем? С ней? С собой? С судьбой?

Не знаю.

Она видит моё молчание как ответ. Кивает — чуть заметно, грустно.

— Вот видите. Даже вы не знаете. — Пауза. — Могу идти?

— НЕТ!

Крик срывается раньше, чем осознаю. Руки сжимаются на её плечах крепче — слишком крепко, наверняка останутся синяки.

Не важно. Пусть. Хоть какой-то след, что я существую в её жизни.

— Зачем держите? — спрашивает она спокойно. — Чтобы снова унизить? Или для другого эксперимента над своими чувствами?

— Затыкнись...

— Заставьте меня петь грязные песни? Или, может, прикажете лечь прямо здесь, на полу кабинета?

— ЗАТКНИСЬ!

Тряхаю её. Голова откидывается назад, коса расплетается. Но она не сопротивляется. Не кричит. Просто смотрит с той же пустотой.

Словно я держу не живого человека, а куклу.

— Почему ты так говоришь? — выдыхаю. — Зачем?

— Потому что хочу понять правила, — отвечает ровно. — Три дня назад вы назвали меня инструментом. Рабыней. Ничем. Хорошо. Я приняла. Но тогда объясните — зачем вызывать ничто? Зачем прикасаться к инструменту вне его использования?

— Потому что ты не ничто!

— Но вы так сказали. При всём дворе.

— Я лгал!

—