Души моей палач - Ульяна Соболева

Тогда я не понял. Думал, что жестокость — просто моя природа. Но теперь понимаю, что дядя имел в виду. Жестокость защищает. Она как доспехи, не дающие миру ранить тебя.

А любовь... любовь снимает все доспехи и оставляет голым перед вражеским клинком.

Смотрю на своё отражение в полированной поверхности меча, висящего на стене. Измождённое лицо. Бледность после кровопотери. Но главное — глаза.

В них что-то новое. Что-то мягкое, живое,человеческое.

Слабость.

Тошнит от отвращения к себе. Как быстро я сдался. Одна женщина, несколько ночей музыки, немного тепла — и я готов отказаться от всего, чем был.

Патетично.

— Цзюе?

Голос за спиной заставляет обернуться. Она проснулась, сидит на кровати, обнимая колени. Волосы растрепаны, глаза заспанные, но полные беспокойства.

— Вам не следовало вставать, — говорит она тихо. — Рана ещё свежая...

— Я принц, — обрываю её холодно. — Не тебе указывать мне, что делать.

Она вздрагивает, словно получила пощёчину. В глазах боль, но не удивление.Словно ожидала этого.

— Простите, ваше высочество.

Ваше высочество. Больше не "Цзюе".

Что-то внутри протестует против этой дистанции. Хочет, чтобы она снова назвала меня по имени. Чтобы смотрела на меня с той нежностью, что была вчера ночью.

Но я давлю это желание.

— Одевайся, — приказываю, отворачиваясь. — Нельзя, чтобы нас застали здесь вместе.

— Как скажете.

Слышу шорох ткани — она поднимается, поправляет платье. Хочу обернуться, посмотреть на неё. Хочу притянуть к себе, зарыться лицом в её волосах, извиниться за холодность.

Но не могу. Не должен.

— Ваше высочество? — голос осторожный. — То, что вы сказали вчера...

— Забудь, — бросаю резко. — Я был в лихорадке от раны. Бредил.

— Но вы...

— Я сказал — забудь! — рычу, оборачиваясь. — Или думала, что несколько ночей в моей постели делают тебя особенной?

Удар попадает в цель. Она бледнеет, губы дрожат. Но держится с достоинством, что только злит больше.

— Нет, ваше высочество. Не думала.

Лжёт. Она думала. Надеялась.

И я дал ей эту надежду.

А теперь разбиваю вдребезги.

— Хорошо. — Подхожу к двери. — Сегодня вечером явишься в тронный зал. Император созывает совет. Ты будешь прислуживать.

— Слушаюсь.

— И надень цепь.

Она застывает.

— Какую цепь?

— Ту, что носят рабыни. — Не смотрю на неё, когда говорю это. — Хочу, чтобы все видели твоё место.

Тишина такая тяжелая, что давит на плечи. Потом — тихий вздох.

— Как прикажете, ваше высочество.

Ухожу, не оборачиваясь. Не могу смотреть на её лицо. Боюсь, что если увижу слёзы, сломаюсь и вернусь.

А я не могу вернуться.

Потому что возвращение означает капитуляцию.

Тронный зал, вечер того же дня

Сижу по правую руку от отца-императора, окружённый придворными и военачальниками. Зал огромен — двадцать колонн из красного дерева поддерживают расписной потолок, где золотые драконы сплетаются с серебряными лисами. Факелы бросают танцующие тени на стены, украшенные шёлковыми гобеленами с изображениями великих побед династии.

Дядя Лэн Сыкун сидит напротив, и в его янтарных глазах удовлетворение.Он заметил моё настроение. Доволен.

Обсуждаем последствия покушения на охоте. Кто стрелял? Кто организовал? Следы ведут к клану демонов с северных гор, но я знаю — это ложный след. Настоящий враг ближе.

Намного ближе.

— Племянник, — голос дяди медовый, но с ядом, — ты слишком бледен. Может, стоило остаться в постели? С женой, например?

Придворные хихикают. Отец хмурится.

— Моё здоровье не твоя забота, дядя, — отвечаю ровно.

— Но твоя безопасность — моя. — Наклоняется вперёд. — Странное совпадение, что покушение произошло, когда рядом была только... человечка. Твоя жена.

Вот оно. Удар в самое уязвимое место.

— Ты намекаешь на что-то конкретное? — голос как лезвие.

— Просто удивляюсь её преданности. — Улыбка хищная. — Так быстро бросилась спасать. Словно знала, что случится.

Ярость вспыхивает — раскаленное железо в груди. Хочу прыгнуть через стол, вырвать ему глотку когтями. Как смеет он обвинять её?!

Но останавливаю себя.

Потому что знаю — это ловушка. Если защищу её, докажу правоту дяди: я слаб, зависим, неспособен править.

— Человечка, — говорю громко, холодно, — это просто инструмент. Удобный, временами полезный. Но не более того.

Дверь в дальнем конце зала открывается. Она входит.

И мир замирает.

На ней серое платье служанки, самое простое из возможных. Волосы заплетены так туго, что болит смотреть. А на шее...

Цепь.

Тонкая серебряная цепь с императорской печатью — знак рабства. То, что носят преступники и военнопленные. Унижение, видимое всем.

Я приказал ей это надеть.

Я.

Она идёт через зал с прямой спиной и высоко поднятой головой. Но вижу — вижу, как дрожат руки, сжимающие поднос с вином. Вижу, как она кусает губу, чтобы не заплакать. Вижу боль в каждом её шаге.

И это я причиняю ей эту боль.

Останавливается рядом с моим местом, опускается на колени. Голову не поднимает.

— Вино, ваше высочество, — шепчет.

Беру кубок, не глядя на неё. Пью. Вино как пепел на языке.

— Видишь, дядя? — говорю, пиная поднос так, что вино разливается на пол. — Просто рабыня. Ничего особенного.

Она не вздрагивает. Не плачет. Только наклоняется ниже, начинает вытирать пролитое вино краем платья.

Стоп.

Стоп, стоп, стоп!

Что я делаю? Зачем унижаю единственного человека, который заставил меня почувствовать себя живым?

Дядя смеётся — довольный, торжествующий.

— Действительно, просто рабыня. Ты прав, племянник. На мгновение я подумал... но нет. Ты остаёшься верен себе.

Верен себе.

Мёртвый. Жестокий. Пустой.

Это я? Это тот, кем хочу оставаться?

Смотрю на неё, всё ещё вытирающую вино. В профиль видно, как скатывается одна слеза — крошечная, предательская, быстро стёртая.

Она плачет.

Из-за меня.

И что-то внутри ломается.

Не сразу. Не с треском. Как первая трещина в ледяной корке озера — тонкая, почти невидимая, но достаточная, чтобы изменить всё.

Нет.

Не могу так продолжать.

Не хочу быть этим человеком.

Но ещё не готов признать это. Не здесь. Не перед дядей, который ждёт любой признак слабости.

— Убирайся, — говорю ей тихо. — С глаз долой.

Она встаёт, кланяется. Идёт к выходу. И с каждым её шагом что-то внутри меня кричит: "Останови её! Позови обратно! Проси прощения!"

Но я молчу.

Трус. Я проклятый трус.

Совет продолжается ещё