Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

что обрушилась на равнину. Его чёрный мундир с гербом феникса был застёгнут до самого горла, но и так было видно, как под одеждой напряглись мышцы, как пульс бьётся в виске — не от злости, а от контролируемой ярости, выстраданной за сотни лет одиночества и защиты. Его плащ, сотканный из драконьей кожи, не шуршал — он дышал, как живое существо, и в этом дыхании слышался рёв древнего зверя, готового растерзать любого, кто посмеет приблизиться к его детёнышу.

И от его фигуры веяло такой ледяной, абсолютной яростью, что даже Элдрин — холодный, расчётливый, неуязвимый Элдрин — невольно откинулся назад в своём кресле, будто почувствовал, как земля уходит из-под ног, как сама реальность дрогнула перед мощью этого человека.

Рядом с ним, прямая и невозмутимая, как клинок, застыла Изавель.

Её каштановые волосы были убраны в строгую причёску, но несколько прядей выбились на лбу, прилипнув от напряжения. Её лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь материнской ярости — не ярость защитницы, а ярость воительницы, что прошла через ад, чтобы спасти своё дитя. Она не смотрела на Элдрина. Она смотрела на Нису и в её взгляде не было вопроса «ты в порядке?». Было «я здесь. Я с тобой. И я убью любого, кто посмеет тебя тронуть».

Чуть позади, перекрывая собой проход, стоял Янистен.

Его рука уже лежала на эфесе боевого меча — не в позе атаки, а в готовности, как у того, кто знает: каждая секунда — на вес золота. Его взгляд сканировал зал не как глаза, а как магические сенсоры — он видел не лица, а пульсации магии, напряжение мышц, дрожь в пальцах, готовых к заклинанию. Он не смотрел на Малкона — он видел, как тот сжимает амулет под столом, как его колени дрожат, как пот стекает по виску. Он не смотрел на Элдрина — он видел, как тот мысленно приказывает страже в коридоре, как его пальцы сжимаются в кулак под столом. Он знал: это не переговоры. Это ловушка. И он уже рассчитал все варианты отступления.

— Угрожает? — голос Себастьяна прокатился по залу, низкий и вибрирующий, заставляя стекла в высоких окнах мелко звенеть, как будто весь зал дрожал перед его гневом. — Это не угроза, магистр Малкон. Это обещание. Тот, кто посмеет тронуть мою дочь, узнает, почему наш род один из самых сильных и почему с нами лучше не связываться уже как двадцать поколений.

Он сделал шаг вперёд. Пол под его ногами треснул, как будто сам камень не выдержал его веса.

— Узнает цену, которую мы взимаем с тех, кто угрожает нашей семье.

Тишина в зале стала абсолютной. Можно было услышать, как падает пылинка. Можно было услышать, как стучат сердца магистров — быстро, испуганно, как у загнанных зверей.

Изавель не сказала ни слова. Она лишь шагнула вперёд, встав рядом с Себастьяном, и её взгляд, полный ледяного достоинства, скользнул по лицам магистров. В этом взгляде не было просьбы — была клятва, выстраданная в ту ночь, когда она взяла Нису на руки и прошептала: «Ты — моя» Теперь она подтверждала эту клятву не словами, а присутствием, силой, готовностью умереть.

Она вспомнила каждое утро, каждую ночь, каждую слезу, которую Ниса пролила в детстве, прячась от страха. И сейчас — сейчас она не даст никому заставить её плакать снова.

Янистен медленно вытащил меч на пару дюймов — не для боя, а для предупреждения. Лезвие, выкованное из лунной, стали, тихо звякнуло о ножны, и этот звук прозвучал громче любого крика. Он не смотрел на Совет. Он смотрел на выходы, на окна, на тени в углах — и в его глазах читалась не тревога, а расчёт: «Три секунды — и я выведу её отсюда. Две — если они нападут. Одна — если Дагорн даст сигнал».

И тогда из теней за высокой мраморной колонной материализовался Хассиян.

Он не появился, он вышел из самой тьмы, как будто стены зала вытолкнули его. Его фигура была окутана тенями, не как плащом, а как живой плотью, и с каждым его шагом свет в зале гас, как будто боялся его присутствия. Его темная кожа контрастировала с серебряными волосами, развевающимися, будто в невидимом ветру, а глаза — цвета ночного неба без луны — смотрели не на магистров, а сквозь них, видя их страхи, желания, слабости.

Он вышел вперёд не спеша, его сапоги не издавали ни звука, но каждый шаг вибрировал в костях, как удар колокола. Он прислонился к колонне, и тени вокруг него закружились в медленном, зловещем танце, как будто приветствовали своего принца, как будто ждали этого момента.

— Темный мир, — его голос звучал сладко, насмешливо и невероятно опасно одновременно, — присоединяется к этому обещанию.

Он сделал паузу. Оглядел зал. Улыбнулся — не губами, а всем телом, как хищник, который нашёл добычу.

— Мы признаем силу леди Даррэн. И предупреждаем: тот, кто тронет её, будет иметь дело с нами.

Он оттолкнулся от колонны и сделал ещё один шаг вперёд. Тени поползли по полу, обвивая ножки стульев, скользя по обсидиановому столу, поглощая свет.

— А мы, должен признать, очень... изобретательны в вопросах мести.

В его словах не было угрозы — была история, рассказанная тысячами голосов тех, кого он уже уничтожил. Магистры инстинктивно отодвинулись от стен, будто боясь, что тени схватят их за горло.

Он не смотрел на Нису. Он смотрел на Элдрина — и в этом взгляде читалась не ненависть, а любопытство: «Как далеко ты зайдёшь, прежде чем поймёшь — ты уже мёртв?».

Не успел Элдрин найти слов для ответа, как с грохотом распахнулась боковая дверь — не та, что вела к коридору, а та, что вела к личным покоям императора. И в этом грохоте слышалась не сила, а решимость, выстраданная в тишине.

В проёме стояли Керсан и Нереид.

Керсан был в своём обычном тёмном мундире, но он снял перчатки — и на его руках виднелись шрамы от магических имплантов, такие же, как у Дагорна. Его осанка была прямой, как у солдата, но в глазах не было войны — была уверенность того, кто уже выбрал свой путь. Он не носил, меча при себе — он не нуждался в нём, потому что его магия была его оружием, а его слово — законом.

Нереид стояла рядом, её фигура была хрупкой, но взгляд стальным, как у воительницы, прошедшей через огонь и воду. Её пальцы слегка дрожали, но