Твой яд - Диана Валеса

Решил, что можешь делать с ней всё, что захочешь. Что она всего лишь игрушка, которую можно сломать. Я говорил тебе, не обижай её. Не трогай, чёрт возьми. А ты...»

— Заткнись, — шиплю я сквозь зубы.

Но зверь не слушает. Он никогда не слушал меня, только ждал момента, когда сможет сказать мне это. И теперь он наслаждается каждой секундой.

«Посмотри, что ты наделал. Ты взял её силой, не спросил, хочет ли она. Напугал её до слёз. А теперь она носит нашу метку. И что она чувствует к нам?»

Смотрю на Карину. Она сидит, прижав к груди остатки разорванной рубашки, и смотрит на меня с такой ненавистью, что воздух в салоне становится тяжёлым. Её пальцы трясутся, вцепившись в ткань, будто это единственное, что удерживает её от того, чтобы не броситься на меня. Глаза горят. В них только ненависть. Губы дрожат, но она держится и не плачет. Только сжимает челюсть так сильно, что желваки выступают на её тонком лице. А на щеках всё ещё блестят дорожки от слёз. Она ненавидит меня. И правильно делает. «Только ненависть. И ты этого добился. Молодец. Так хотел доказать мне, что она тебе не нужна, что не заметил, как стала тебе нужна больше всего на свете. Боялся стать как отец, но стал хуже. Отец никогда бы не поднял руку на мать. А ты? Жалкое подобие хишника. Ты даже не человек уже. Ты зверь, который не умеет контролировать себя»

— Я сказал, заткнись! — рявкаю я уже вслух, и этот крик разрывает тишину салона. Карина вздрагивает. Вся сжимается, будто от удара, и инстинктивно пытается отодвинуться от меня, вжимается в дверь. Её плечи поднимаются к ушам, голова опускается, и я вижу, как её дыхание становится прерывистым. Это движение выводит меня из себя. Совершенно теряю контроль. Не знаю, зачем это делаю, то ли чтобы сделать ей больно, то ли чтобы удержать, не дать сбежать, то ли просто потому, что внутри всё кипит и требует выхода. Я сжимаю пальцы на её бедре сильнее

Она морщится. Лицо искажается от боли, губы плотно сжимаются, но она не кричит, только смотрит с ненавистью. И самое ужасное, я знаю, что на мне её метки нет, и она не может чувствовать того, что и я! Больно? — рычу я, и в голосе звучит злоба, которой я даже не пытаюсь управлять. — А мне плевать, Карина. Ты теперь моя. Видишь это? — провожу пальцем по метке. — Это моя метка на твоей коже. Понимаешь, что это значит? Ни один ублюдок, включая этого грёбаного Мэтью, даже не посмотрит в твою сторону. Потому что ты моя. И я могу делать с тобой всё, что захочу. Когда захочу. Как захочу. Поняла? Слова вылетают сами. Я не думаю, что говорю, просто выпускаю наружу всю ту грязь, что копилась во мне неделями. Всю ту ярость, которую я не мог выплеснуть на неё, на себя и на этого ублюдка внутри, который сейчас довольно наблюдает за моим безумием.

— Ненавижу тебя, — выдыхает Карина, и в ней столько ярости, что я почти горжусь ею. Даже сейчас, сидя в машине с разорванной одеждой и чужой меткой на теле, она находит в себе силы смотреть на меня с таким презрением, что мне хочется аплодировать.

— Ты больной ублюдок, говоришь, что я твоя? — продолжает она. — Да я лучше сдохну, чем буду принадлежать такому, как ты. Жалкое, больное ничтожество, которое не умеет ничего, кроме как запугивать и насиловать. Ты думаешь, эта метка что-то значит? Она значит только то, что теперь я буду ненавидеть тебя ещё сильнее. Я буду мечтать о том, чтобы ты сдох, чтобы сгорел в аду. Да чтобы тебя разорвали на части те самые волки, которых я боялась в лесу. Надеюсь, они найдут тебя и сожрут заживо...

Замечаю, как из правой ноздри начинает течь тонкая струйка крови. Карина прижимает ладонь к лицу, но кровь просачивается между пальцев, капая на разорванную рубашку. Чёрт.

«Видишь?»

Голос зверя становится тише, но в нём всё ещё слышится этот чёртов намёк на превосходство. «Ты довёл её до этого. Ты и твоя дурацкая гордость, и желание доказать мне, что она тебе не нужна. И зачем? Чтобы потом сидеть и чувствовать, как внутри всё разрывается от того, что ты наделал? Лучший способ доказать, что ты сильный, так это сломать ту, кто слабее. Отец бы гордился» Заткнись, рычу я, но уже не так громко, и Карина, кажется, принимают это на свой счёт.

Она дёргается, пытаясь отползти от меня, вжимается в дверь. Её глаза расширяются на мгновение, но она быстро берёт себя в руки. Молча хватаю свою скомканную рубашку, что лежала на переднем сиденье, бросаю Карине на колени.

— Надень.

Она смотрит на ткань, потом на меня. В её взгляде столько презрения, что мне хочется разбить что-нибудь. Или кого-нибудь. Или себя. Но она всё же берёт её не потому, что слушается. Она натягивает рубашку дрожащими руками, закутываясь в неё, будто она может защитить её от меня.

Смотрю на её лицо и чувствую, как внутри что-то ломается с грёбаным хрустом. Необратимо... Быстро перебираюсь на водительское сиденье. Завожу двигатель. Мотор рычит. Руль хрустит под пальцами. Я сжимаю его с такой силой, что, кажется, ещё немного, и я вырву его к чертям собачьим.

В зеркале заднего вида вижу, как Карина сидит, прижавшись к сиденью, одной рукой зажимая нос остатками своей рубашки. Чувствую, что смотрит на меня. И в её взгляде ненависть. И ещё что-то, что заставляет моё сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой.

В её глазах мелькает странный блеск. Словно внутри неё зажигается что-то новое. Что-то, что я видел только у хищников. Этот блеск... он нечеловеческий. Он жёлтый, почти золотой. Чёрт возьми, её запах стал другим. В нём появились нотки, которых не было ранье, что-то дразнящее и сводящее с ума. И этот запах теперь везде... В салоне, на моей коже, в лёгких и в крови. Я не смогу от него избавиться. Как и от неё.

Выезжаю на трассу. Дворники смахивают капли начинающегося дождя с лобового стекла, дождь усиливается, превращаясь в настоящий ливень.

«Ты чувствуешь это?