Ты моё проклятие - Анастасия Итрухина

Потом он отступил, дав медикам возможность отнести меня к машине. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым. Он повернулся к начальнику караула пожарных, к подъехавшим нарядам полиции, достал из кармана телефон.

Я видела, как он стоит, освещенный заревом пожара, его тень длинной и зловещей ложилась на асфальт. Он был больше не щедрый покровитель или старший брат. Он был главарь, чье логово сожгли, чей покой нарушили. И он объявлял войну!

***

В больнице был белый, стерильный ад. Уколы, рентген, гипс. Диагноз: два сломанных ребра, сильный ушиб поясницы, сотрясение, опять. Меня поместили в палату, и я провалилась в тяжелый, наркотический сон, полный образов разинутой пасти и языков пламени.

Я проснулась от тихих голосов. За ширмой, у окна, стояли Максим и Денис. Денис выглядел взволнованным, его деловой костюм был смят.

– Поджог, – четко говорил Максим. Его спина была повёрнута ко мне. – Охрану подкупили. Вывели со своих постов, а потом заблокировали девочек в кабинете и подожгли цех с противоположной стороны.

– Уголовное дело уже возбудили, – ответил Денис. – Но, Макс, это меняет все. Спасенная коллекция... Это уже не просто интеллектуальная собственность. Это вещественное доказательство покушения на уничтожение доказательств. И попытки убийства.

– Я знаю, – голос Максима был низким и опасным. – Они хотели уничтожить все. И чуть не уничтожили их. – он сделал паузу. – Собери все, что есть на Строганова. Все его теневые схемы, все долги, все связи. Я не просто выиграю суд. Я его уничтожу.

В его тоне не было злости. Была холодная, беспощадная решимость. Мне стало страшно.

– Ладно Максим Юрьевич. – ответил Денис.

– И подумай насчет работы у меня. Я плачу больше чем в твоей конторе.

– Я делаю это только ради Алисы. Она очень дорога моей бабушке. – не задумываясь, ответил Денис.

– А тебе? – спросил Максим.

Я пошевелилась, и они сразу замолчали. Денис быстро вышел, кивнув мне на прощание. Максим подошел к кровати. Он выглядел уставшим, темные круги под глазами, не красили красивое лицо с правильными чертами.

– Как себя чувствуешь? – его голос снова стал мягким.

– Как... после падения с второго этажа, – попыталась я пошутить, но получилось только хрипло.

Он сел на край кровати, взял мою руку в свои. Его пальцы были теплыми и твердыми.

– Ира все рассказала, – тихо сказал он. – Про гадание. Про пожар.

У меня сжалось сердце. Я отвела взгляд.

– Максим, я... я должна была сказать...

– Ты не должна была ничего, – он перебил меня, и его хватка на моей руке слегка усилилась. – Раньше я вообще не верил в такие вещи и до последнего дня смеялся над увлечением Иры всего этого ведьминского антуража. Ты поступила как друг. Не смогла испугать. Я понимаю. Но теперь, Алиса, теперь ты должна говорить мне все. Понимаешь? Каждый сон, каждую предчувствие. Эти... штуки... Раз они работают. И я не могу тебя защитить, если не буду знать.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он говорил не как о чем-то мистическом, а как о факте. Как о части меня, которую теперь нужно учитывать в его уравнениях.

– Платья... – прошептала я. – Они испорчены?

Он покачал головой, и в уголках его глаз обозначились морщинки – подобие улыбки.

– Они спасены. Но это не главное. Главное, что вы обе живы.

Он помолчал, глядя на наши сплетенные руки.

– Строганов? – спросила я, уже зная ответ. Ведь мы и так все знали с кем судится Максим ща кражу идеи.

– Строганов, – подтвердил он, и его взгляд снова стал ледяным. – Он посмел поднять руку на мое. Никто. Слышишь? Никто не трогает то, что принадлежит мне.

Он сказал это с такой простой, животной уверенностью, что по моей спине пробежали мурашки. В его словах не было пафоса. Была констатация факта. Я, Ира, эти платья – все это было под его защитой. И тот, кто посягнул на это, подписал себе приговор.

В дверях показалась Ира. Ее лицо было заплаканным и бледным, на руке – повязка. Она несла пакет с едой из дорогого ресторана.

– Я не знала, что тебе понравится, так что купила всего, – прошептала она, ставя пакет на тумбочку.

Максим встал, подошел сестре и снова обнял, прижав ее голову к своему плечу.

– Все в порядке, сестренка. Все уже позади.

Но это была ложь. И мы все это понимали. Пожар потушили. Но другая огненная буря – буря мести – только начинала разгораться. И мы находились в самом ее эпицентре. Я закрыла глаза, чувствуя боль в боку и тяжесть предчувствия, куда более страшного, чем любое падение.

Боль была моим постоянным спутником. Острая – при каждом неловком движении, и тупая, ноющая – когда я лежала неподвижно. Но боль в ребрах и спине была ничто по сравнению с огнем, что пожирал меня изнутри. Огонь воспоминаний. Пережить такое дважды было выше моих сил и что-то внутри надломилось. Появился страх.

Каждый запах гари, доносившийся из вентиляции больницы, бросал меня в дрожь. Он был другим – едким, с примесью пластика, но его жаркая основа была до ужаса знакомой. Той самой, что пожирала хворост под моими ногами, что обугливала кожу на руках, что лишала воздуха в последнем крике, обращенном к богам, которых новые люди отринули. Родная вера стала языческой, политая грязью и ложью о п отношении человеческих жертв. А наши боги кроме урожая, иногда скотины, ничего не просили - они давали. Давали дождь в засуху, давали благословение в бою, давали сил роженицам, защиту путникам и многое другое.

«Сжигают ведьму!» – кричали тогда.

Я зажмуривалась, пытаясь отогнать образы. Пламя, пожирающее мое прежнее тело. И пламя, пожиравшее творение моих новых рук. Ирония судьбы была столь горькой, что я чуть не смеялась сквозь слезы. Моя душа спаслась от костра, чтобы чуть не сгореть в другом.

Дверь в палату скрипнула. Я вздрогнула, сердце заколотилось в горле. Но это была только Ира. Она прокрадывалась на цыпочках, хотя я уже бодрствовала.

– Привет, – прошептала она, ставя на тумбочку пакет со свежей выпечкой. – Как ты?

– Жива. – честно ответила я.

Она села на стул, ее пальцы нервно теребили край кофты. Такая живая, такая хрупкая. Дитя этого