Исцели меня - Ефимия Летова

— Дальше? — я задумалась. Поймала себя на том, что излишне хмурю лоб и по привычке заставила себя расслабиться. — По-разному. Иногда отношения продолжаются, иногда заканчиваются. Любовники могут пожениться, а могут просто встречаться, они проводят время вместе, занимаются любовью, едят, дарят друг другу подарки…

— Это всё так странно, — заметил Рок. — И их никто не осуждает?

— По-всякому бывает.

Я поцеловала его, обрывая саму себя, разговор не то что бы тяготил, но я нутром поняла, что его можно отложить. На поцелуй Рок ответил, я чуть поёрзала, приподняла бёдра, поглаживая его член рукой, направляя — в этот раз мне вовсе не хотелось никаких прелюдий. Рок тоже явно был готов, и я лишь помогла ему в себя войти. Вздрогнула от магического толчка. Потёрлась носом о его нос.

— Чувствуешь меня?

Он кивнул. Чуть запрокинул голову, отдаваясь ощущением, я прикусила его подбородок, двигаясь, становясь всё более влажной с каждым движением, каждым толчком, поражаясь тому, как различались эти ощущения от тех, что я испытывала с Флетвиком. Никакой брезгливости. Мы с Роком оба были липкими от недавнего соития, и я чувствовала отчётливый терпкий запах нашей непристойной близости, но это было естественным, нашим личным, а потому не вызывало отторжения. На негнущихся ногах я не сразу добрела до ванной. А вернувшись, обнаружила, что себе Рок уже помог себе очиститься сам. Конечно, простыню не мешало бы постирать, но — потом.

Я не хотела тратить ни мгновения на что-то другое.

Кто знает, сколько их у нас в запасе, этих мгновений?

…день тянулся неспешно. Безумный день, по-своему совершенно прекрасный день. Может быть, лучший в моей жизни. Мы что-то ели, заводили какие-то бессмысленные разговоры, целовались и занимались любовью — мой дрок оказался более чем скромным и стеснительным, но неутомимым любовником. Мне не хватало его рук, его свободы, его тяжести, но даже так наша близость была восхитительной.

— Зачем ты отправился к людям? — у меня в глазах звёздочки прыгали, в ногах и руках ощущалась сладкая тягучая тяжесть. — Зачем? Ты же их не любишь.

Рок прикрыл глаза.

— Я не хочу и не могу тебе врать, но и сказать не могу. У меня была цель.

— Ты добился её?

— Нет. Пока нет.

— Может быть, я могу чем-то помочь тебе? — я заглянула ему в глаза. Я устала, физически устала, мышцы ныли, непривычные к подобной позе бёдра молили об отдыхе в горизонтальном положении, но мне было важно услышать его ответ.

— Чем?

— Не знаю. Передать что-то твоим родным. У тебя есть родные? Мать, отец, братья, сёстры… Расскажи о своей семье? Может быть, я могу сделать то, зачем ты сюда явился. Сама. Когда-нибудь.

— Ты серьёзно?

Кажется, я смогла по-настоящему удивить своего дрока.

— Не то что бы я тебя хороню заранее, — я вымученно засмеялась. — Но нам с тобой в любом случае немного осталось. Если ты выпутаешься и сможешь вернуться к своим… ты же не захочешь остаться со мной? Не захочешь, чтобы я тебя навещала?.. Нам же всё равно вместе не быть, верно?

— Зачем я тебе?

— Ты очень удобный, — я хмыкнула, чувствуя, что заразилась от него смущением — ещё хуже, чем лобковые вши! — Мало болтаешь, некапризен, а в случае чего можно воткнуть тебя в цветочный горшок и поливать, много места не займёшь… А ещё с тобой я почувствовала всё то, что считала для себя невозможным.

— Что?

— Желание. Нежность. Страсть. Тепло. Сопереживание. Тревогу.

«Счастье», — чуть было не ляпнул мой глупый язык. Вместо этого я опять улыбнулась.

— Что означает «эшшло»? Ты говорил это слово в беспамятстве. Что-то ещё говорил, я хотела записать, но забыла.

Дрок смотрел на меня несколько мгновений, и я была уже уверена, что он не ответит.

А потом прикрыл глаза, и я устроилась, свернувшись, насколько позволяли размеры кровати, клубком у него под боком.

Как же хорошо…

— Мать, — неожиданно произнёс Рок, и я вздрогнула.

— Что?

— «Эшшло» — так у нас обращаются к женщине, которую у вас бы назвали матерью. Той, что воспитывает своего ребёнка с момента рождения.

В первый момент я чуть не фыркнула от пафосности заковыристой формулировки. А затем чуть прихватила зубами его кожу.

— Расскажи о своих родителях.

— Я не знаю, как рассказывать. И о чём.

— Вот меня растила мама, отца я не знаю, никогда об этом не спрашивала, потому что мужчин у мамы всегда было много, они менялись так быстро, что я не успевала к ним привыкнуть. Я понимаю, что ты осуждаешь её, многие бы осудили, но… Она не рассказывала мне, каким было её детство, и я никогда не видела других своих родственников. Мама любила меня и хотела для меня лучшего будущего. Другого будущего, понимаешь? Несмотря ни на что, она… она была хорошей матерью. Для меня — самой лучшей. Может быть, если бы не я… она родила меня совсем юной.

— Моя тоже была самой лучшей, — Рок открыл глаза и смотрел в потолок. — У нас с тобой больше общего, чем кажется на первый взгляд.

— Наверное, она тревожится о тебе?

— Нет. Её больше нет среди живых.

Я осеклась.

— Прости.

— Почему ты просишь прощения? Не ты лишила её жизни.

— А её лишили жизни? Я-то думала у вас…

— У нас мирный край, — Рок упорно разглядывал потолок, давно нуждавшийся в побелке. — Мирный и благодатный. Лишением жизни наказывают лишь самых злостных преступников…

— Как того, кто вырубил лес?

— Да, именно.

— А твоя мама… что она сделала?

Рок оторвался наконец-то от потолка.

— Ничего. Её не лишали жизни вадроки. И сама она тоже… Кое-кто думает так, но я… Ей было очень грустно. Однажды она вошла в гайши и осталась там. Гайши очень глубок. Никто не знает, что там на дне. Кто там, на дне. Но оттуда не возвращаются, вадроки не умеют дышать под водой. У нас действительно очень много общего, шрайна.

Я вздрогнула.

— Но…

— Мудрость гайши превосходит мудрость смертных, — произнёс Рок, и в голосе его прозвучала тоска. — Значит, ей лучше было уйти.

— Почему ей было грустно? Твоей эшшло? — Я чуть приподнялась, пытаясь заглянуть Року в лицо.

Он помолчал.

— Её дерево потеряло возможность цвести.

— Как твоё?

— У меня это временно. У эшшло это было необратимо. Оно было… искалечено. Многократно разрублено. Обожжено.

— Расскажи? — не то предложила, не то попросила я.

— Зачем?

— У нас считается, что говорящему становится легче. Конечно, слова не меняют прошлое, но боль можно разделить.

— Ты разделила свою боль со мной.