День правды и лжи - Мари Вудс

— Это я пить не буду, — ткнула я пальцем в маленькую чашку с чёрной густой массой. — Почему? — Потому что гадость! — сморщила я нос. — На смолу похоже.

Кристиан рассмеялся, пододвигая ко мне самую большую из чашек.

— А это будешь?

В чашке было налито что-то белое.

Молоко? Как для кошки?

Да он шутит! Нет, скорее издевается! А вдруг я люблю молоко?

Выстроив перед собой в ряд две тонкие, до голубизны, фарфоровые чашки с чаем, большую — с молоком и кофейную на изящном блюдце, я заглянула в каждую так внимательно, будто на их дне было затоплено моё прошлое.

Вопросы поднимаются из глубины, как пузырьки в тёмной воде. Их так много — целая жизнь за пустотой в моей голове.

Что я любила?

Чай?

Или пила молоко?

А может, кофе?

Я вообще способна ответить хоть на один вопрос? Что из этого — моё? Что согревало меня в прошлом? Что я пила, когда мне было грустно? Что оставляло на губах привкус привычки?

Наконец отодвигаю чёрный чай. Внутри чашки я не нашла никаких эмоций, а значит — не буду.

Молоко. Зелёный чай. Кофе. Что выберу?

Воспоминание гаснет быстрее, чем я успеваю его ухватить. Но остаётся запах мокрой травы, она липнет к щекам, а на лицо падают капли. Падают, падают… Сердце ускоряется. Я знаю, что это значит.

— Люблю травяной чай. И траву, — сообщаю я Кристиану. — Это травяной, — кивает Кристиан. В его голосе радость от того, что он угадал. Кажется, он любит побеждать.

Сжимаю в ладонях чашку, надеясь ощутить тепло. Кристиан всё это время сидит в кресле напротив. Наблюдает. Разглядывает. Он спокоен, но мне почему-то кажется, что это видимость. Просто он не привык показывать свои эмоции.

А я?

К чему привыкла я? Что я знаю о себе? Я кое-что понимаю в искусстве и шахматах, люблю красивые вещи, воду и траву. И золотое. Возможно — чёрное.

Но это же не всё, верно?

Пока думаю над этим, сжимая пальцами стенки чашки — мозг с какой-то отстранённой медлительностью отмечает, что я постукиваю пальцами в такт мелодии. Я слышу музыку в голове. Она захватывает меня. Я жду каждый новый звук, замирая, задерживая дыхание, вслушиваясь.

И вдруг — подушечки пальцев, прижатых к чашке, начинают покалывать. После долгого холода кровь возвращается в замёрзшие руки.

А потом — запах. Тёплый, летний, живой. Глубоко вдыхаю его и кажется, что вокруг меня включили мир. Я чувствую его. Чувствую!

Я сияю от счастья, как фейерверк. Я внутри взрыва — искры летят во все стороны, каждый миг переливается новым цветом торжества и всё вокруг сверкает и дрожит!

Выходит — я эмоциональна. Даже, кажется, слишком.

Если бы не Кристиан, сидящий напротив — я бы вскочила сейчас и кружилась от переполняющей меня радости. И я тоже люблю побеждать. И не люблю проявлять эмоции на людях.

Кристиан встал и отошел к окну, не спрашивая ничего, как будто понял, что мне нужно немного пространства, чтобы пережить этот момент.

Пустота в голове заставляет меня впитывать всё: эту комнату, лёгкую ткань занавесок под рукой Кристиана, его самого. Светлые волосы падают на лоб, касаясь более тёмных бровей, но не закрывают лицо — резкие скулы и прямой нос. Льняной костюм подогнан с точностью до миллиметра и сидит на нем безупречно, облегая крепкое тело. Этот мужчина выглядит не просто привлекательным. Он притягивает. Есть что-то необычайно притягательное в нём, в его насмешливых синих глазах, улыбчивых губах, в манере держаться.

Я склоняю голову набок, разглядывая его.

— Это ты зажёг свечу мне ночью?

На мой вопрос Кристиан улыбнулся:

— А это имеет значение?

Слегка пожимаю плечами, продолжая его изучать.

— Не знаю. — Как узнаешь, скажи, — улыбка Кристиана стала откровенно издевательской. — Имеет. — ответила я, проводя пальцами по тонкой ткани занавески. Наслаждаясь ощущением возвращающейся реальности.

Мы стояли прямо напротив друг друга. Он разглядывал меня, а я — его. И с каждым мгновением между нами нарастало напряжение — словно ток в воздухе.

— Я подумал, что ты можешь бояться темноты, — наконец ответил Кристиан. — Я не боюсь темноты. — А чего боишься? — Не знаю. — Как узнаешь, скажи. — А чего боишься ты?

Кристиан снова ответил улыбкой. И за ней снова скрывался ответ. Я хотела вернуться к выбору вопросов, но мир снова сделал шаг назад и обступил меня тишиной. Приглушённым синим цветом под массой тумана.

Кристиан тоже ничего не говорил. Казалось, он находился не здесь, а в каком-то другом месте, скользя глазами по моему лицу. Взгляд его опустился к моим губам. Остановился на них. Замер, будто неосознанно. Но через мгновение снова вернулся к глазам.

— У тебя такие глаза... — наконец сказал Кристиан задумчиво.

Я подумала, что сейчас услышу типичную для таких случаев банальность, но он ничего не сказал.

Мне стало любопытно.

— Какие? — спросила я.

Кристиан снова посмотрел на меня, как из какой-то другой реальности, из которой я вырвала его своим вопросом, и ответил:

— Не знаю.

Но потом добавил:

— Когда я смотрю в твои глаза, океан говорит со мной. — И о чём же он говорит? — улыбнулась я. — Он говорит со мной о солнце. О том, как оно опускается в его волны каждый день, касаясь их своим теплом. Как тонет в его объятиях, пробуждая внутри страсть, горячую, как огонь. Ты любишь солнце?

— Люблю, — ответила я, позволяя очарованию момента захватить меня. Чувствуя, как мир снова начинает дышать. — И о теплом ветре, который скользит по поверхности океана, едва касаясь его своими крыльями. Медленно, до дрожи сливается с ним и улетает, чтобы вернуться снова. И снова. И снова. Ты любишь ветер? — Люблю. — И ещё он рассказывает мне о том, как вода ласкает песок. Как проникает в него. Наполняет. Скользит в глубине. Ты любишь воду? — Люблю. — Ты трижды сказала мне «люблю», ma belle, — улыбнулся Кристиан, и глаза его заблестели. — Это хороший знак. Значит, ты готова отдать мне своё сердце. — Всем известно, что у красавиц нет сердца, — рассмеялась я и отвела взгляд.

В его словах был явный сексуальный подтекст. И не только в словах, он был во всём: в том, как он говорил, как двигался, как смотрел на меня.

— А что ты любишь больше всего? — задал он новый вопрос. — Думаю, рассветы, — предположила я. — Рассветы? Почему? — удивился он. — Ну, на рассвете