Пустой - Кэролайн Пекхам

Мои волосы были причесаны так, как я сама никогда не смогла бы. Пряди были прихотливо переплетены, собраны вместе, и в то же время по-прежнему обрамляли мое лицо в форме сердечка. Я посмотрела на свою кожу теплого оттенка, веснушки, рассыпавшиеся по скулам и на носу. Как всегда, сильнее всего выделялись глаза, их сапфировый цвет вспыхивал на свету ярким фиолетовым. Рисса говорила, что они менялись в зависимости от моего настроения и бывали яркими, как солнечный день, когда я смеялась, или темными, как надвигающийся шторм, когда я хмурилась.

Я никогда не была уверена в том, правда ли это, но мне всегда нравился их потусторонний вид. Они были единственным во мне, что соглашалось с моим сердцем: они не вписывались. Не принадлежали этому месту. Возможно, лишь глаза выдавали мои истинные намерения, потому что они говорили о чем-то за пределами этого места, говорили о чем-то… другом.

Я встала, улыбаясь матери и надеясь, что она не прочла мои мысли за выражением лица. Я чувствовала себя так, будто моя так долго хранимая тайна внезапно раскрылась, стала ясной, как день. Словно мама все прочла у меня на лице и поняла, что я задумала.

— Фэррис… — медленно сказала она, тоже вставая и беря меня за руку. — Я хотела…

— День проходит мимо! — весело крикнул папа с нижних этажей.

Он всегда был радостным, и привлекал друзей так же легко, как выпалывают сорняки. Всегда бы окружен комплиментами. Но я видела, что скрывают его улыбки. Уже восемь долгих лет они не касались его глаз. Не важно, что мы об этом не говорили. Не важно, как сильно старались притворяться.

— Матушка? — переспросила я, сжав ее пальцы, когда она попыталась их отнять.

Она пожала мои в ответ и улыбнулась.

— Я лишь хотела сказать… будь счастлива. И если Аксель Брейди не тот, кто заставит твое сердце вспыхнуть, ты не обязана принимать предложение. Ты не должна делать вообще ничего, что требовало бы того, что ты не можешь предложить.

— Я знаю, — ответила я, и мой секрет прожигал дыру у меня в животе.

Это ее сломает.

И отца тоже.

Уверенность в этом не давала мне спать неделями. Это было единственным, что заставляло меня усомниться в том, что я собиралась сделать, поставить под сомнение свой выбор.

Но на самом деле никакого выбора и не было. Даже в ту ночь, восемь лет назад, я знала, что все этим и закончится. Тогда я была девочкой, всего четырнадцати лет, но той ночью с детской наивностью было покончено.

Я бы сделала это еще тогда, если бы могла. Я всем сердцем желала попытаться и даже правда предпринимала некоторые попытки. Но теперь был мой единственный шанс сдержать клятву, данную в прошлом Риссе. И я не могла его упустить.

— Я люблю тебя, — сказала я, и мой голос дрогнул на последних словах, и мама уставилась на меня так, будто почувствовала необратимость, что скрывалась за этими словами.

Но потом понимание моего предательства исчезло из ее взгляда. Она притянула меня к себе и поцеловала в макушку, рассмеявшись, как делала всегда с тех самых пор, как я была совсем малышкой, сидевшей у нее на руках.

— А я тебя сильнее, — ответила она, крепко обнимая меня и заставляя ненавидеть себя за то, что я должна была сделать.

Мы разомкнули объятия с легким смешком от этого полного чувств момента. Я подождала, пока она выйдет из комнаты и наклонилась, чтобы забрать свою сумку, когда была уверена, что мама ничего не заметит. Вес и размер мешка с вещами сразу вызывали подозрения.

Я взяла серый плащ и закуталась в него, скрывая сумку и довольно глубоко накинула капюшон. Погода была хорошая, но воздух оставался прохладным, так что я не буду единственной, кто оденется для более суровой погоды.

Отец устроил целое представление из волнений по поводу нашего опоздания и выхода из дома. За последние несколько лет его волосы поседели. Глаза и брови стали тяжелыми, словно его тело устало от груза, который он старался тащить, будто тяготы, которые он сносил, въелись в его плоть не смотря на улыбки, за которыми он их прятал.

Он протянул руки мне и маме, и я подхватила одну из них, радуясь его теплу рядом со мной. Жесткая шерсть его коричневого сюртука создавала знакомую, устойчивую опору для моей вспотевшей ладони.

Наша деревня была большой, если верить родителям, по прежним стандартам это был почти город. Но каменные дома под соломенными крышами казались такими же уставшими, как и их обитатели.

Деревянные двери покрывали царапины, символы для защиты от зла, нацарапанными и выжженными на досках, а кое-где и нарисованными кровью. Насколько я знала, ничего не помогало. Но думаю, без нашей веры мы бы уже давно поддались отчаянию.

Подумав об этом, я обернулась через плечо. Мощеная улица позади меня была пуста, дюжина домов, похожих на наш, смотрели нам вслед.

По спине побежали мурашки, будто за мной кто-то наблюдал.

Скользнув пальцами в карман плаща, я трижды покрутила лежащий там деревянный артефакт, а потом выпустила руку отца и наклонилась, чтобы нарисовать на земле крест.

Может, это и было суеверием, но в хаосе нашего мира я не хотела рисковать.

Родители подождали, пока я их догоню, и мы втроем направились к северной части города, откуда доносилась громкая музыка и полный предвкушения гомон толпы. Люди не часто вот так шумели от радости, и я не понимала, воодушевил ли меня этот звук или просто заставил волноваться.

Все должно было получиться.

Лес на даст нам еще пятидесяти лет. К тому времени он поглотит все. Нашему городу осталась от силы пара месяцев. Мы неделями собирали вещи, готовясь переехать южнее. Многие из живущих здесь людей уже убегали от леса. Некоторые по пять или шесть раз. Другие просто бежали через нашу деревню и устремлялись дальше к южной границе, где жила в прибрежных городах большая часть населения страны, ожидая неизбежного конца света.

Нет.

Я оборвала эту мысль в самом начале.

Не неизбежного. Если бы я в это верила, то тоже бы сбежала. Я не была бы здесь, не хваталась бы за свои тайны, как за горсть песка. И минуты не утекали бы сквозь пальцы, подобно песчинкам, приближая момент, когда раскроется правда.

Мы вышли на площадь, где гордо высилась городская ратуша, и я не смогла сдержать резкого вдоха, резанувшего легкие.

Лес опять приблизился. Я была