Молчание нимфы и мечты орка - Лина Ровак

— Я не вовремя, — сказал он, останавливаясь у порога — Прости. Я уйду, если хочешь.

Она не хотела. Странно, но впервые за всё время плена она не хотела, чтобы он уходил. В его глазах, красных от усталости и вина, стояла такая боль, что у неё защемило сердце.

Она покачала головой и указала на кресло у камина.

Он сел тяжело, как садятся после долгого боя. Налил вина в оба кубка. Один подвинул ей. Она не притронулась, но сам жест оценила.

— Ты знаешь, что сегодня казнили Драгу? — спросил он, глядя в огонь.

Она кивнула.

— Он был другом моего отца. Учил меня стрелять из лука. У него был сын, мы играли вместе в детстве. Сын умер в Южной войне, и Драга после этого стал… Другим. Жёстким. Злым. Он всегда считал, что мой отец был идеальным королём, а я бледная тень. — Гор'тах горько усмехнулся — Может быть, он был прав.

Он отпил из кубка большой глоток, почти залпом.

— Я не хотел его казнить. Я пытался найти другой выход. Изгнание. Заточение. Что угодно. Но он не оставил мне выбора. После покушения на короля приговор может быть только один. Таков закон.

Он замолчал, вертя кубок в руках. Огонь камина отражался в его глазах, и в этом свете они казались не золотыми, а почти чёрными.

— Ты знаешь, как я стал королём? — спросил он вдруг.

Лиара чуть наклонила голову. Она знала обрывки от Гарры, из книг, из случайных фраз. Но она хотела услышать от него.

— Мой отец был великим воином, — начал он, и его голос стал глуше, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины прошлого — Великим. И жестоким. Он считал, что нежность это слабость. Что любовь это яд, который разъедает душу воина. Он никогда не обнимал меня. Никогда не говорил доброго слова. Когда мне было пять лет, он приказал бросить меня в яму с волками. Сказал: «Выживешь — будешь наследником. Сдохнешь — значит, такова твоя судьба».

Лиара замерла. Она слышала эту историю от Гарры. Но одно дело слышать от травницы, и совсем другое от него самого.

— Я выжил, — продолжал он, и в его голосе не было гордости. Только усталость — Убил двух волков обломком кости. Выполз на рассвете, весь в крови. Отец посмотрел на меня и кивнул. Просто кивнул. И ушёл.

Он отпил ещё.

— Когда мне было десять, он отправил меня в первый набег. Я не хотел убивать. Я боялся. Но он сказал: «Если вернёшься без трофея — лучше не возвращайся вообще». Я вернулся с головой врага. Меня тошнило всю ночь. Отец сказал: «Привыкай».

Огонь потрескивал в камине. Лиара слушала, боясь пошевелиться.

— Когда мне было пятнадцать, он приказал мне казнить пленного. Собственноручно. Пленный был мальчишкой, младше меня. Он плакал и просил пощады. Я умолял отца не заставлять меня. Отец сказал: «Если ты не убьёшь его, я убью вас обоих». Я убил. И что-то во мне умерло в тот день. Навсегда.

Гор'тах замолчал, глядя в огонь, и Лиара увидела, как по его щеке скатилась слеза. Одна единственная. Он не вытирал её, возможно, даже не замечал.

— Когда отец умер, я не плакал. Я думал, что должен плакать, всё-таки он был моим отцом, но не мог. Он убил во мне эту способность. Он сделал меня таким же, как он сам: жестоким, холодным, не умеющим любить.

Он повернулся к ней, и в его глазах была такая мука, что Лиара чуть не отшатнулась.

— А потом появилась ты.

Она затаила дыхание.

— Ты, со своим молчанием, со своей гордостью, со своим страхом. Ты, которая не боялась меня сначала. А потом забилась в угол, и я увидел себя твоими глазами. Чудовище. Тюремщик. То, чем я стал.

Он опустил голову.

— Я не знаю, что такое любовь. Меня никогда не любили кроме кормилицы, но она умерла. Я не знаю, как быть нежным. Я не знаю, как заботиться. Всё, что я делаю, это неправильно. Я приношу тебе цветы, а ты голодаешь. Я даю тебе книги, а ты смотришь на меня с ужасом. Я строю тебе стеклянный купол, а ты всё равно хочешь домой.

Он замолчал. А потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Я так устал быть чудовищем. Я не хочу им быть. Но я не знаю, как стать кем-то другим.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в камине.

Лиара смотрела на него. На этого огромного, страшного, сломленного мужчину, который сидел перед ней и плакал, сам того не замечая. И вдруг она поняла: он никогда никому этого не рассказывал. Никому и никогда. Ни Груну, ни Гарре, ни своим генералам. Он носил это в себе всю жизнь. Боль, стыд, одиночество маленького мальчика, которого бросили в яму с волками.

И он рассказал это ей. Пьяный, разбитый, уязвимый. Он открыл ей свою душу.

Её глаза наполнились слезами. Она не хотела плакать, но не могла сдержаться. Слёзы текли по щекам, капали на сложенные руки, и она не вытирала их.

Она плакала о нём. О маленьком мальчике, которого никто не любил. О юноше, которого заставили убивать. О мужчине, который всю жизнь считал себя чудовищем и не знал, что можно иначе.

И ещё она плакала о себе. Потому что в этот момент, в свете камина, в тишине ночи, она поняла: он больше не был её врагом. Он был просто сломленным человеком, который пытался стать лучше, но не знал как.

Он поднял голову и увидел её слёзы.

— Ты плачешь, — сказал он, и в его голосе было изумление — Ты… Из-за меня?

Она не ответила. Но её глаза сказали всё.

Он медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы, грубые, покрытые шрамами и ещё не зажившими ранами, были удивительно нежными. Он стёр её одну слезу, другую, и она не отстранилась.

— Я не достоин твоих слёз, — прошептал он — Но я благодарен за них. Никто никогда не плакал из-за меня. Кроме кормилицы. Но она была старой и плакала обо всех.

Он убрал руку и встал.

— Я пойду. Тебе нужно спать. Прости, что вывалил на тебя всё это. Вино… Оно