Эльф для цветочницы (СИ) - Элейн Торн

Поцелуи они крали.

За теплицей, куда не заглядывал Томас, потому что там росли только старые кусты шиповника, никому не интересные. В кладовке, когда Розалинда заходила за мешками с удобрением и землей, а Калеб оказывался рядом — то ли случайно, то ли нет. На кухне поздно вечером, когда Томас уже уходил домой, а Моррис дремал на подоконнике, и весь мир сужался до тёплого света свечи и их двоих.

Он целовал её всегда одинаково — медленно, осторожно, спрашивая разрешения каждым движением. Его губы касались её губ легко, как падающий лепесток, и замирали, давая ей время привыкнуть, ответить, отстраниться. Она никогда не отстранялась. Её пальцы ложились на его грудь, чувствуя, как бьётся сердце — быстро, сильно, но ровно. Его руки обнимали её талию, притягивая ближе, но никогда не сжимая слишком крепко, никогда не опускаясь ниже спины, никогда не заходя дальше, чем она позволяла.

Однажды вечером, когда дождь барабанил по крыше, а в кухне было особенно уютно от потрескивающих в очаге дров, она сама потянулась к нему. Он сидел за столом, читая старую книгу по ботанике, которую она нашла для него в книжном магазинчике господина Либерта, и не сразу заметил её движение. А когда заметил — замер.

Рози стояла рядом, и её пальцы легко касались его волос — светлых, чуть влажных после вечернего умывания. Она провела по ним раз, другой, словно пробуя на ощупь, и в её глазах было что-то, от чего у него перехватило дыхание. Не страх. Любопытство. Желание — робкое, неуверенное, но живое.

— Можно? — спросила она, и это было его слово. То самое, которое он всегда говорил ей.

Он кивнул, не в силах говорить. Она села ему на колени, и поцеловала его — неумело, чуть неловко, но так искренне, что у него защемило в груди. Её губы были мягкими и тёплыми, и пахли мятным отваром, и она целовала его так, словно он был чем-то драгоценным.

Когда она отстранилась, её щёки горели, а глаза сияли.

— Я учусь, — сказала она, и в её голосе была смесь гордости и смущения.

— У тебя хорошо получается, — ответил он хрипло.

И они оба рассмеялись — тихо, счастливо, как дети, укравшие сладости из буфета.

Дни текли, наполненные простыми делами.

Лавка работала исправно. После ремонта, который наконец закончился, она преобразилась: новые полы не скрипели, большая витрина впускала свет, а свежая вывеска — «Розы Миррадина» с изящной резной розой — привлекала взгляды прохожих. Покупателей стало больше. Заказы шли один за другим: букеты для дней рождения, композиции для храма, цветы для свиданий и извинений. Рози едва успевала, и Калеб взял на себя большую часть работы в теплице и саду.

Он просыпался первым, растапливал печь, поливал розы, проверял, нет ли тли или гнили. Потом шёл в лавку, помогал с тяжёлыми горшками, срезал цветы для букетов, принимал поставки цветов, земли и удобрений. Томас, глядя на него, учился — не только работе, но и тому, как двигаться среди цветов: плавно, уважительно, словно они живые. Юноша больше не боялся эльфа. Иногда они даже шутили — неуклюже, по-мужски, но Рози, слыша их смех из сада, улыбалась и чувствовала, как тепло разливается в груди.

Она сама занималась букетами и покупателями. Её руки, когда-то дрожавшие от страха, теперь двигались уверенно и ловко. Она научилась улыбаться незнакомцам, поддерживать лёгкую беседу, даже шутить с постоянными клиентами. Госпожа Ивонна, заходя за еженедельной лавандой, всякий раз отмечала, как похорошела Рози. «Любовь, милочка, — говорила она, хитро щурясь. — Любовь красит женщину лучше всяких притираний». Рози краснела и переводила разговор на цветы.

Вечерами они оставались вдвоём. Томас уходил домой, Моррис устраивался на подоконнике, и дом погружался в тихое, уютное молчание. Они ужинали, говорили о пустяках — о том, что розы «Лунный свет» дали новые бутоны, что пора заказывать ленты к зимним праздникам, что соседский пёс опять перерыл клумбу. Их руки соприкасались, когда они тянулись за хлебом или солью, и каждый раз это прикосновение было осознанным, тёплым, нужным.

А потом были поцелуи. Долгие, неторопливые, в полумраке кухни, под потрескивание свечи и мурчание кота. Они сидели на мягкой софе у очага, прижавшись друг к другу, и Калеб гладил её волосы, распущенные на ночь, а она водила пальцами по его ладони, обводя старые шрамы и новые мозоли от секатора. Они могли молчать часами, и это молчание было полнее любых слов.

Но дальше поцелуев дело не шло.

Калеб ждал.

Он видел, как она вздрагивает, когда его рука случайно касается её бедра. Как замирает, когда он стоит слишком близко, прижимая её к стене или столу. Как её дыхание становится частым и поверхностным, а глаза — испуганными, не его, а того, другого, кто когда-то брал её силой. Он помнил её рассказ о трещинах на потолке, которые она считала, пока её тело ей не принадлежало. И он не хотел быть ещё одной трещиной в её жизни.

Поэтому он останавливался.

Всегда. Даже когда его собственное тело горело от желания, даже когда её губы отвечали на его поцелуи с растущей страстью, даже когда её пальцы сжимали его рубаху и притягивали ближе. Он мягко отстранялся, заглядывал в её глаза и спрашивал:

— Всё хорошо?

И она отвечала:

— Да. Всё хорошо.

Но он видел тень. Видел страх, притаившийся в глубине её зрачков. И не давил.

Однажды ночью, лёжа без сна в своей комнате, он думал об этом. О том, что желание — это не только физическое влечение. Это доверие. Это готовность отдать себя другому, зная, что тебя не сломают, не используют, не выбросят. Она была не готова. И он будет ждать столько, сколько потребуется. День. Месяц. Год. Всю жизнь.

Он любил её. Не за тело — хотя её тело, с его мягкими изгибами, веснушками на плечах и руками, пахнущими розами, было для него самым прекрасным в мире. Он любил её за то, как она улыбается, когда думает, что никто не видит. За то, как она разговаривает с цветами, словно они её дети. За то, как она встала между ним и леди Эвелин и сказала «нет». За то, как она дала ему свободу и заплакала, когда он остался.

Ради этого стоило ждать.

Рози чувствовала его ожидание.

Оно было в том, как его руки