Эльф для цветочницы (СИ) - Элейн Торн

Мир исчез. Не было ни лавки, ни дождя, ни грамоты на прилавке. Была только она — её вкус, её запах, её дыхание, смешанное с моим. Её пальцы, сжимающие мою рубаху. Её тело, прижавшееся к моему.

Когда мы наконец отстранились, оба тяжело дышали. Я прижался лбом к её лбу и закрыл глаза. Она всё ещё держалась за меня, и я чувствовал, как её сердце колотится — так же быстро, как моё.

— Я думала, что разучилась это чувствовать, — прошептала она. — Я думала, та часть меня умерла.

Я покачал головой.

— Она не умерла. Она просто спала. Ждала, когда будет безопасно проснуться.

Мы стояли так ещё долго, в тишине, наполненной только дождём и нашим дыханием.

Я лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и не мог уснуть. Лоскутное одеяло пахло сушёными травами и ею — она касалась его, когда застилала постель перед моим приходом. Теперь этот запах будет всегда ассоциироваться у меня с домом.

Я прокручивал в голове каждое мгновение прошедшего вечера.

Конверт. Сургучная печать. Буквы, складывающиеся в слова: «свободен», «освобождается», «по прошению Розалинды Майер». Моя ярость — несправедливая, жестокая, рождённая из страха, что она хочет избавиться от меня. Её слёзы. Её слова: «Я думала, что ты заслуживаешь лучшего».

И потом — поцелуй.

Я закрыл глаза и снова почувствовал вкус её губ. Солёный от слёз, сладкий от чая, живой. Её пальцы на моей груди, её дыхание, смешанное с моим. То, как она ответила — робко, неуверенно, но ответила.

Я, бывший гладиатор, бывший раб, сын лорда, преданный братьями, — я целовал женщину, которая боится мужчин. И она не отшатнулась. Она прижалась ближе.

В груди разливалось что-то огромное, чему я не мог найти имя. Это не было просто желанием — желание я знал, оно было животным, простым, понятным. Это было другое. Сложное. Страшное. Я хотел защищать её. Хотел видеть, как она улыбается. Хотел просыпаться рядом с ней каждое утро. Хотел состариться с ней в этом маленьком доме, среди роз и запаха жасмина.

Я, который никогда не думал о будущем, потому что будущего у раба нет, — теперь я думал о нём постоянно. И в каждом варианте этого будущего была она.

Розалинда.

Я повторял её имя про себя, пробуя на вкус. Розалинда Майер. Женщина, которая купила меня на рынке рабов, потому что пожалела. Которая баррикадировала дверь сундуком от страха передо мной. Которая перевязала мне руки, когда я порезался осколками горшка. Которая отказалась продать меня за состояние. Которая сегодня дала мне свободу — и заплакала, когда я сказал, что остаюсь.

Она думает, что недостойна меня. Что я — лорд, а она — никто. Она не понимает, что всё наоборот. Это я недостоин её. Я, с руками по локоть в крови, с прошлым, которое никогда не отпустит до конца. Я, который не умеет говорить красивых слов и вздрагивает от резких звуков не хуже неё. Я, который только рядом с ней начал чувствовать себя не вещью, а человеком.

Она дала мне свободу. А я выбрал её.

Этот выбор — первый настоящий выбор в моей жизни — был самым лёгким из всех, что я делал. И самым важным.

За окном шелестел дождь. Где-то наверху, в своей спальне, спала она. Я надеялся, что без кошмаров. Что сегодня ей снятся розы, а не трещины на потолке.

Я повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. На губах всё ещё оставался призрак её поцелуя — тёплый, нежный, обещающий. И я улыбался в темноте, как мальчишка, хотя мальчишкой не был уже очень, очень давно.

Завтра я проснусь на рассвете. Полью розы в теплице. Сделаю ей чай. И когда она спустится на кухню — сонная, с рыжими волосами, выбившимися из косы, — я посмотрю на неё и снова почувствую то, что чувствую сейчас.

Что я дома. Что я свободен — не потому, что так написано в грамоте, а потому, что я сам так решил. Что моё место — здесь, рядом с ней, и никакая сила в мире не заставит меня уйти.

Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, без кошмаров. Впервые за долгие годы мне снились не арена, не кровь, не лица братьев. Мне снились розы. Белые, с серебристым отливом, как те, что росли в садах моей матери. И среди них шла она — Рози — и улыбалась.

Я проснулся до рассвета, но не стал вставать сразу. Просто лежал и слушал, как затихает дождь, как просыпаются первые птицы, как дом наполняется тихими утренними звуками. И впервые в жизни я не ждал от нового дня ничего плохого.

Два месяца пролетели как один долгий, тёплый день, растянутый во времени запахом роз и осенней листвы.

Октябрь в Миррадине выдался мягким — золотые кроны старых кленов вдоль реки, хрустящая листва под ногами, прозрачный воздух, в котором каждый звук казался отчётливее и ближе. А ноябрь принёс первые заморозки, и по утрам трава в саду серебрилась инеем, а стёкла теплицы покрывались тонким ледяным узором. Калеб вставал затемно, растапливал печь в теплице, проверял, чтобы розы не замёрзли, и только потом шёл на кухню, где Рози уже заваривала утренний отвар.

Это стало их ритуалом. Она — сонная, с каштановыми волосами, небрежно собранными в узел, в старой шерстяной шали поверх ночной рубахи. Он — с влажными после умывания волосами, с руками, ещё пахнущими дымом от печи и влажной землёй. Они садились друг напротив друга, и их колени под столом иногда соприкасались — случайно или нет, никто не уточнял.

Томас появлялся позже, к открытию лавки, и при нём они вели себя как обычно. Рози — хозяйка, Калеб — помощник. Вежливое «доброе утро», деловые разговоры о заказах и поливе, ничего лишнего. Но стоило юноше отвернуться — уйти в кладовку за лентами или выйти в сад за травами, — как воздух между ними менялся.

Взгляды становились длиннее. Теплее. Опаснее.

Калеб смотрел на неё, когда она склонялась над букетом, поправляя стебель розы. На изгиб её шеи, на то, как выбившаяся прядь касается щеки. Она чувствовала его взгляд — он был почти физическим, как прикосновение, — и поднимала глаза. На мгновение они замирали, соединённые чем-то, что не требовало слов. Потом где-то хлопала дверь,