Кровь зимы - Екатерина Насута

— Вы и вправду верите в пророчество?

— А ты не веришь? Впрочем, не отвечай. Юность на то и юность, чтобы ставить под сомнения известные истины… — вздох. И снова пальцы, сцепленные уже над столом. Кожа старика темна, покрыта морщинами, а синие узоры татуировок почти стерлись.

Сколько ему лет?

Больше, чем Крысу… кажется, больше, чем всем, кого Кая знала. Хотя и знала она не так, чтобы многих. И в целом-то в Трущобах долгожителей не бывает.

— Присаживайся. Вон, возьми себе стул. Будем думать, что делать дальше… непростая задача. Из храма я мог бы забрать её своей волей, словом, никому ничего не объясняя… а теперь вот не выйдет.

— Вы не злитесь?

— А смысл? И если подумать, то пророчества произносятся как раз для того, чтобы быть исполненными. И ты, и эта девочка — не более, чем песчинки в руках судьбы, пусть и звучит это донельзя пафосно. Не в силах человеческих изменить грядущее.

— Но?

— Но в силах подготовиться к тому, что будет.

— К гибели мира?

— И к ней в том числе… Ведь если слово было сказано, то слово будет исполнено. Но только глупцы понимают пророчества буквально. Что есть гибель мира? Да сядь куда-нибудь. Вымахала оглобля… — старик махнул рукой, и волхв послушно отступил к стене, чтобы устроиться прямо на полу. Ну да, те резные стульчики, что стояли у этой стены на вес доспеха не рассчитаны.

— Ну… мир погибнет, — сказал Белогор несколько растерянно. — Если сказано, что погибнет. То умрет. Разве не так? Разрушится. Перестанет существовать?

Старик склонил голову, и в глазах его почудилась насмешка.

— И как к этому можно подготовиться? К смерти мира? Если он погибнет, то и мы все… вообще все! — волхв поднялся, но что-то заскрипела. — Тьма и бездна! Опять заедает! Извините, наставник.

— Белогор, порой мне снова хочется взяться за розги и хорошенько тебя выпороть.

— Вы меня никогда не пороли.

— А зря. Глядишь, думать начал бы. Три дня тому ты подал докладную своему батюшке.

— Я…

— Не лги. И не делай вид, что это случайно. Ты уже не отрок, пора бы отвечать за свои деяния, не прикрывая их красивыми словами о долге и обязательствах. Я читал. Весьма… толково, я бы сказал. И да, когда твой отец спросил, что я думаю, я ответил, что ты прав. Во всём прав, кроме того, что информации у тебя маловато. И потому проблему ты недооцениваешь. За последние две сотни лет мы наблюдаем снижение численности людей в Бастионах…

— Не только там, — Белогор поднял голову.

— Поясни.

— Дома, наставник. Когда-то людей было столько, что они не боялись селиться у самой стены. А теперь эти дома пустуют. Хорошие. Крепкие. И никому не нужные. В Трущобах больше не ютятся, как это было описано в старых книгах, когда несколько семей забивают одну конуру. Нет, там теперь просторно. И безлюдно. Так что просто снижение численности. Во всём городе.

Жрец не ответил сразу.

Задумался, коснулся подбородка.

— Реже рождаются дети, — продолжил Белогор, и теперь говорил зло и с силой. — А если речь идет о высоких родах, то дети с благословенной кровью. Сословием ниже — просто здоровые, способные пережить первую Зиму. И даже сила источника не способна исцелить многие болезни. Вы это знаете.

— Куда удивительней, что и ты это знаешь.

— Я…

— Матушка твоя подсобила, — жрец кивнул. — Может, и не нарочно. Не кривись, тут нет секрета. И не обязана она молчать. И без того довольно тех, кто молчит. И да, вы оба правы. Есть и такая беда. Род человеческий слабеет. И вот теперь, Белогор, ответь. Разве этот мир уже не гибнет?

— Не знаю.

— Знаешь. Просто тебе страшно. Как многим. Мир болен. И болезнь эта давно поселилась в его теле. Она точит его год за годом, век за веком… и убьет. Рано или поздно. И вот эта гибель мира, как мне чудится, будет конечной. Невозвратной.

— Я не понимаю, наставник. Простите, но не понимаю.

— Я и сам, признаться, не до конца… в последнее время тяжкие сны вижу, — старик положил руку на сердце. — В них зима. И холод. И серые пустоши, мертвые пустоши, настолько мертвые, что и карачуновым тварям на них места нету. Неоткуда им взяться-то, тварям, если люди исчезли… сердце давит.

— А целительницы…

— Врут, что в порядке.

— Врут…

— Тише, мальчик мой. Тише… все врут. И у всех на то свои резоны. Так что не удивляйся, если однажды скажут, что жизненный путь мой прервался.

Кая тронула прозрачную стену. И гончая тотчас вскочила.

— И когда это случится, ты поверишь.

— Я не…

— Нет, Белогор. Ты сделаешь вид, что веришь. И будешь горевать. И не станешь задавать ненужных вопросов… опасных вопросов…

Будет.

Ещё как будет. Уж больно выражение упрямое. И огонь в глазах разгорается, становится ярким-ярким. Это тоже знак.

Жрец тоже видит.

Вздыхает.

— Ты не обо мне думай. Мой путь уже предопределен…

Стоило сказать, и над ним будто нить появилась. Появилась и исчезла. Кая моргнула и досадливо поморщилась. Вдруг бы что интересное получилось увидеть на этой нити?

— Мне не следовало соваться к Источнику. И не следовало заводить разговор про перемены, — морщинистые пальцы провели по поверхности стола. И цветом мало отличались от этой поверхности. — Это многих испугало… даже не разговоры, а то, что за словами моими была правда. А правда пугает сильнее лжи. И теперь вот эта девочка… именно сейчас, будто её нарочно подсунули.

И смешок за спиной подтвердил.

Нарочно.

Разве тот, кто сплетает пути, не мог подгадать такую мелочь, как смерть Крыса?

Или вот жизнь его потянуть?

Или…

Что он мог сделать? Подстроить появление этого вот рыжего?

Твари карачуновой?

Всплеска?

Ничего не понятно. И Кая, вытянув руку, коснулась головы зверя. Теплый язык гончей скользнул по пальцам, успокаивая.

— И что мне делать, наставник? С… тем, что происходит?

— Оставить отцу. Он знает. И он пытается добиться перемен.

— А с ней? Если пророчество и вправду… многие решат, что… не знаю.

— А что ты собирался?

— Заявить на неё права, — волхв пожал плечами. — Я знаю, что договор заключен не