Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Он почувствовал себя ужасно несчастным и одиноким, потому что в выздоровление брата верилось всё меньше. Вдруг Трофим Петрович зашевелился, задышал чаще, и Евгений, встрепенувшись, рванул к нему, наклонившись над больным.

Не открывая глаз, заплетающимся языком толстяк заговорила:

— Катерина… душенька моя… ах, как давно я ждал момента, когда вы станете моей супругой…

Кажется, ему снилось его собственное бракосочетание с Катериной Павловной. Сердце Евгения Петровича болезненно сжалось. Он замер, тут же ощутив волну стыда и раскаяния, вызванную словами брата. Трофим Петрович, несмотря ни на что, любил эту женщину, мечтал о ней, женился из искреннего желания видеть её рядом с собой. То, что у них не срослось, — это другая история. Но выходит, Евгений Петрович… предал его? Предал того, кого любил. По сути, он заявил права на женщину, которая не могла ему принадлежать. Да, они с Трофимом уже не женаты, разведены, но всё равно брату было бы очень больно узнать о поступке Евгения Петровича.

Боже, ему нужно прекратить всё это! Прекратить эти игры с Катериной Павловной. Она для него не существует. И не должна существовать никогда!

— Брат, — прошептал Евгений Петрович, беря пухлую руку Трофима в свою. — Выздоравливай. Приди в себя и возьмись за ум. Начни правильно питаться. Прекрати портить себе жизнь. А вдруг твоя любимая вернётся? Вдруг ты дашь ей второй шанс, а она возьмёт и согласится?

Ему было больно, очень больно говорить эти слова. Потому что он её уже давно простил. Потому что больше не сердился на самом деле. Потому что больше не считал её хищницей и не называл испорченной девицей. Нет, она всё-таки хорошая. Она всё-таки женщина, в которую очень легко влюбиться.

И кажется, он сделал это — влюбился себе на горе…

Глава 40. Накануне...

С того дня дни полетели однообразной чередой. Я очень много работала, мы закрывали долги по заказам, и кошельки наши пополнялись монетами, звон которых по вечерам казался самой приятной музыкой на свете. При этом мы усердно готовились к соревнованиям — княжеский конкурс кружевниц неумолимо приближался, и времени оставалось всё меньше. Я постоянно вносила коррективы в узоры, показывала девицам новые схемы, объясняла тонкости работы в своей технике, а ещё всеми силами старалась не смотреть в сторону Евгения Петровича и вообще не обращать на него внимания.

Впрочем, это оказалось несложно, потому что он ко мне резко охладел. Да-да, именно так. Всячески избегал меня, не смотрел в мою сторону. Впервые за долгое время мы ни разу не встретились взглядами. Даже когда он разговаривал со мной — а разговаривать приходилось, потому что работа требовала взаимодействия, — он смотрел в сторону, демонстрируя своё отторжение и презрение. Я злилась. Злилась настолько сильно, что руки чесались ущипнуть его. Ущипнуть за бок, чтобы заорал от неожиданности и чтобы эта его ледяная маска наконец треснула.

Значит, попробовал, наигрался, целоваться со мной не понравилось, и теперь строит из себя невесть что? С другой стороны… я же сама потребовала, чтобы он этого больше не делал, и он просто выполняет мою просьбу.

Эх, ну почему? Почему меня рвёт изнутри? Почему за всей этой холодностью я чувствую именно его высокомерие, и меня это ужасно, ужасно злит? Или мне просто обидно, что он так легко отступился?

Вообще ничего не понимаю!

Всеми силами пыталась уйти в работу. Ночью мне снилось вязание — петли, схемы, бесконечные переплетения нитей, — поутру я рисовала новые узоры, днём постоянно создавала что-то новое, пытаясь достичь какого-то безумного совершенства, которое, наверное, существовало только в моей голове. Команда у нас получилась довольно дружная, хотя некоторые мастерицы иногда выражали протесты, когда я пыталась исправить их косяки.

Однажды круглолицая румяная девушка из третьей мастерской, которую звали Настасья, отодвинула от себя мою схему и заявила с вызовом:

— Мы всегда так вяжем, как бабки учили. Нечего нам тут свои выдумки навязывать.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент за моей спиной раздался ледяной голос Евгения Петровича:

— Делайте, как сказала Катерина Павловна. Её узоры лучше ваших, и вы это знаете!

Я обернулась — он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то поверх наших голов, даже не взглянув на меня. Настасья покраснела, опустила глаза и покорно принялась перевязывать. А я почувствовала странное, совершенно неуместное удовлетворение, смешанное с досадой: он вмешался, но сделал это так, будто защитил пустое место.

В другой раз высокая сухопарая женщина, которую все звали просто Марфа, отказалась переделывать воротник, заявив, что «и так сойдёт». Евгений Петрович, не повышая голоса, произнёс:

— Марфа, немедленно перевязывайте. Иначе завтра можете не приходить.

Та мигом схватилась за крючок. А я снова поймала себя на том, что смотрю на Евгения Петровича, ожидая хоть какого-то знака — кивка, взгляда, усмешки, — но он стоял ко мне боком и невозмутимо листал какие-то бумаги, полностью меня игнорируя. И от этого равнодушия становилось ещё обиднее, чем от его прежних насмешек.

Наконец, до соревнования остался один день.

Сто раз перевязанные образцы лежали на длинном столе, и я смотрела на них с тихой гордостью, потому что они получились именно такими, как я задумывала, — а может, даже лучше.

Вот тончайшие перчатки из белых нитей, связанные в технике, которую я придумала сама: воздушные, почти невесомые, с узором из переплетающихся цветочных гирлянд. Каждый лепесток был вывязан отдельно, но вместе они создавали иллюзию живой ветки, оплетающей пальцы. Марья, когда впервые надела их, ахнула и сказала, что такие перчатки и в южных королевствах не делают. Я улыбнулась, но промолчала.

Рядом лежала кружевная шаль — нежнейшее полотно, в котором сложный ажурный узор переходил от плотного центра к прозрачным, почти невидимым краям. На её создание ушло три дня и две бессонных ночи, но результат стоил того: казалось, что шаль соткана из утреннего тумана, а не из ниток. Даже самые придирчивые мастерицы из команды Евгения Петровича, глядя на неё, только восхищённо вздыхали и качали головами.

Зонтик, который мы подготовили для коллекции, выглядел как настоящее произведение искусства: кружевная накидка на каркасе, с узором из виноградных лоз и гроздьев, была связана с такой точностью, что каждая ягодка казалась объёмной. В основании зонтика я добавила изящную кайму из мелких колокольчиков — они не звенели, конечно, но создавали впечатление, что вот-вот зазвучат.

А главное изделие — веер. Я придумала его в последний