Сон-да-Ветер 2 - Александра Глазкина

Моя проводница отводит меня в грот, усыпанный светлым песком. По стенам его плетутся корни дерева, которое растет прямо над нами. Не очень-то уютное впечатление, но сейчас я должна подчиняться правилам. Мы усаживаемся на плетеные из травы циновки, я благодарно принимаю из рук юной девушки, которая появилась незаметно, чашу с водой. Моя спутница отбрасывает с лица покрывало, и я вижу, что она уже не молода, как можно было судить по движениям. Ей хорошо за сорок, но в тонких чертах лица, ясных глазах сияет особая одухотворенность, придавая ее облику очарование. Она напоминает мне маму, вот кого!

— До вечера еще есть время, а пока поведай, что привело тебя сюда. Чего ждешь ты от лунной богини: благословения или знамения? Что откликается в твоем сердце?

— Я… не знаю точно. Может, моя просьба покажется странной, но от Сомнии мне ничего не нужно. Я хочу не принять, а вернуть ее дар. Он живет во мне, но я не умею управлять ни видениями, ни знаками. Это вносит разлад в мою душу, и я хочу освободиться!

Женщина наклоняется ко мне, смотрит пытливо и встревожено:

— Редкая просьба! Сколько женщин стремилось обрести или удержать то, от чего ты отказываешься! Когда-то главная жрица в храме, где я начинала служение, не побоялась принести на алтарь человеческую жизнь, перерезав горло человеку, как щенку.

Я вздрагиваю, а женщина продолжает:

— Она же не побоялась солгать, обманом отправив на остров Аира младшую жрицу, к которой Сомния благоволила больше, чем к ней.

Я вздрагиваю вновь, потому что таких совпадений не бывает. Неужели передо мной одна из тех, с кем плечо к плечу служила в храме моя мама? Неужели этой женщине довелось стать свидетельницей, как маму отправляют на остров?

— А что… что случилось с ней? Со жрицей? — рискую спросить я.

Женщина качает головой:

— После ее проступка светлая богиня отреклась от нее, лишив дара предвидений. Люди поняли это, после того, как несколько раз попали в западню, получив ложные знаки. Ее изгнали чуть раньше, чем начался хаос. А дальше. Кто-то говорит, что она пала жертвой случайных грабителей. Кто-то твердит, что она стала служительницей нового культа, приносящего жертвы темному божеству хаоса. Так или иначе, она заслужила свою участь, утратив силу, от которой ты хочешь отказаться добровольно. Но не думала ли ты, что если Сомния даровала тебе свою силу, значит, она сочла тебя достойной ее. Или ты подвержена страху, что тебя будут преследовать? Или ты, как многие сейчас, ищешь новых божеств для поклонения, презрев вековые традиции? Если мы проведем очищающий ритуал, ничего уже не вернешь обратно!

— Я согласна! Во мне нет ни страха, ни пренебрежения. Я уважаю Сомнию, но у меня есть другая цель, и для ее достижения мне нужно беречь силы, слишком много из которых уходят на попытки сдерживать непонятное мне.

— Я вижу, что ты крепка в своем решении. Что ж. Пусть будет так! Не беспокойся и не спрашивай ни о чем. Мы не причиним тебе вреда. Просто делай так, как велено!

Меня провожают к источнику, где юные девушки помогают мне снять одежду (амулеты, к счастью, не трогают) и войти в прохладную воду лесного ручья. После ритуального омовения мне сушат и заплетают косы, облачают в черное легкое платье и вешают на шею тяжелую нить редкого черного жемчуга. Накрывают волосы черным же покрывалом, расшитым по краям чудесными серебряными узорами. Мне немного тревожно, но я поддаюсь размеренному ритму движений.

Когда на небе появляются и сплетают свой молочный и серебристый свет две луны на фоне грозного лика третьей, меня ведут в храм. Он расположен на поросшем ивами холме, с которого стекают три ручья. Уже знакомые мне резные белоснежные колонны и легкие занавеси, и мелодично позванивающие подвески. Четыре жрицы зажигают факелы и достают чаши, наполненные жемчугом. Их быстрые движения похожи на изящный танец, и я чувствую, как погружаюсь в какой-то транс.

Меня осторожно укладывают головой к огромному серому камню, видимо, алтарю, поливают его вином, от сладкого запаха которого слегка кружится голова, и ритуал начинается. Сначала я смотрю на лунное сияние, которое кружится в проеме над моей головой, но вскоре мои веки сами собой закрываются, и я погружаюсь в сон.

«От звезд на ветер, от песка на остров, легки шаги твои, нежно покрывало твое, мудры видения твои. Ночь венчает, ветер встречает. Ниспошли нам, сомневающимся, волю свою, успокой сердца наши, направь помыслы наши, укажи нам путь. Рассыпается жемчуг по мрамору. Рассыпаются сны по небу. Прими то, что даровала. Освободи душу, исцели сердце, успокой разум».

И Сомния приходит ко мне. Протягивает свою тонкую руку, и из моей груди пробивается и перетекает в ее ладонь нежное переливчатое сияние. Богиня улыбается, немного грустно, но понимающе. Больше не потревожат меня видения. Больше не вторгнутся в мои сновидения образы, предназначенные не мне. После этой встречи остается полное ощущение умиротворенности и покоя. Я чувствую, что мне становится легче.

Когда я прихожу в себя, жрица осторожно снимает с меня черное ожерелье и спускает с моих волос на плечи покрывало. Посвящение наоборот. Осторожно проводит руками по моему лицу:

— Теперь ты свободна! Великая богиня приняла твое подношение и освободила тебя! Ступай!

Жрицы гасят факелы и собирают рассыпавшийся по мраморному полу жемчуг обратно в чаши. Меня больше ни о чем не спрашивают, и я ухожу в ночь, не оглядываясь, и мне кажется, что поступь моя так легка, словно я лечу.

Интересно, почему у спящих всегда такое по-детски беззащитное выражение лица? Меня ждут на рассвете, видимо, поэтому Дэгу расслабился. А, может, легкость, переполняющая меня, позволила приблизиться бесшумно, не нарушив его сон? Но вот я сижу над ним и под ласкающим лунным светом разглядываю такое прекрасное лицо, длинные ресницы, четкий контур чуть обветренных губ. Оглядываюсь на Дирка, сладко сопящего поодаль, под кустом, и решаюсь. Осторожно протягиваю руку и, едва касаясь, дрожащими кончиками пальцев провожу по щеке Дэгу.

Он, не открывая глаз, перехватывает руку и, осторожно поднеся к губам, целует мою ладонь. В этой ласке столько чувственности, столько сдерживаемой страсти, что меня пронзает дрожь. А Дэгу, открыв, наконец, глаза, продолжает сладострастное путешествие, покрывая легкими поцелуями мое запястье, и снова ладонь, и кончики пальцев. Потом замирает, но руку не отпускает. Я молчу, боясь спугнуть волшебство, и сердце тает от нежности, от почти невыносимого