Имя им - свобода - Катерина Дэй
По белым ступеням к подножию Конструкции вышел один из близнецов по имени Хад. Мира его запомнила по первому бою. Лёгкий, гибкий, в боевом тонком доспехе цвета спелой сливы — Селестина одевала своих мальчиков, как кукол для витрины. Он остановился перед стартовой плитой, поднял голову… и не посмотрел ни на ложу госпожи, ни на толпу. Посмотрел на железо. Так смотрят на реку, которую собираются перейти вброд.
И едва Хад сделал второй шаг, конструкция пришла в движение. Это началось не с грохота, а с тихого, почти интимного вздоха механизмов. Где‑то глубоко под плитами провернулся тяжёлый вал, и стыки между камнями едва заметно дрогнули, будто кожа перед мурашками. Воздух над дорожкой стал другим — гуще, злее. И в тот самый миг, когда первый серп начал поворот, ось издала звук, не скрежет, а протяжный, низкий стон, похожий на голос старого зверя, пробуждающегося от сна.
Толпа ахнула и замолкла — и в этой тишине стало слышно, как где‑то на верхних рядах кто‑то нервно щёлкнул пальцами, будто пытался вернуть себе голос.
Мира отметила, что Хад увидел движение и уловил момент, когда вращение набрало инерцию. Она едва заметно наклонила голову, будто пыталась расслышать что‑то сквозь гул тишины, и пальцы её сами собой сжались, так, что побелели костяшки.
— Серп пойдёт по дуге, низко, под колено, и завершит дугу ровно на третьем шаге, — комментировал Энджил, и голос его звучал ровно, но в нём прорезалась та самая напряжённая нота, какая бывает у того, кто знает смысл. Он не смотрел на Миру, а он смотрел туда же, куда и она, будто хотел, чтобы её глаза видели его угол зрения. — Он считает не шаги, — продолжал Энджил. — Он считает обороты. Каждый поворот оси — это отсчёт. Каждый скрип — сигнал.
Они увидели, как Хад ушёл в перекат ещё до того, как железо вышло на полную амплитуду.
На пятом шаге плиты под ногами едва заметно сдвинулись, стык скользнул на ширину пальца, как будто пол проверял, насколько боец доверяет своей опоре. Хад не дрогнул, замер. В этом мгновении было столько контроля, что даже воздух будто задержал дыхание.
— Он уже понял ритм смещения и перенёс вес так, чтобы не попасть в ловушку инерции, — Энджил пояснял Мире каждый ход бойца, и в его словах была только точность, как у человека, который видел, как умирают те, кто не слышит механизмов. Он сжал кулак, потом разжал, будто прогонял напряжение, которое копилось в пальцах.
И на седьмом шаге Хада из стены бесшумно выдвинулись иглы — не торчали наружу, а выстрелили вперёд, как зубы, и тут же ушли обратно, оставив в воздухе тонкий, ледяной свист. Хад едва заметно качнул корпусом — не уклонился, а просто не дал своему центру тяжести совпасть с точкой удара. Он двигался так, будто заранее знал, где и когда эти зубы щёлкнут.
— Выстрел - пауза - возврат, — голос Энджила был напряжён, но не дрожал. — Три фазы. Если ты видишь только первую — ты мёртв. Нужно видеть всю цепочку.
С нижних ярусов вдруг донёсся хриплый выкрик:
— Держи шаг, не смотри наверх!
А с верхних рядов, где сидели в шелках господа, холодно и отчётливо прозвучало:
— Красиво падает тот, кто знает, как встать.
Этот второй голос совпал с ударом цепи и прозвучал как проклятие или пророчество. Толпа на миг замерла, будто сама почувствовала, как слова ударили по воздуху. А потом по рядам прокатился шёпот, похожий на шуршание сухой травы: «Он знает… он знает ритм…»
На десятом шаге под плитами что‑то зашевелилось. Не звон цепей, а их шипение, как у раскалённого металла, брошенного в воду.
— Сейчас из щели под правой плитой вырвутся звенья, чтобы подсечь ногу, — Энджил сжал кулаки, и Мира краем глаза заметила, как побелели его костяшки. И тут все увидели, как Хад прыгнул — не высоко, не красиво, а ровно настолько, чтобы ступня прошла над дугой удара, и приземлился на левую плиту, которая как раз в этот миг начала медленный наклон.
— Плиты не просто лежат, — быстро проговорил Энджил. — Они качаются перед ударом, как вода перед камнем.
На двадцатом шаге над бойцом развернулись цепи под плитами. Они не звенели, а шипели, как раскалённое железо, брошенное в воду. Хад перепрыгнул обе, не глядя вниз, и толпа выдохнула так громко, что дрогнул мрамор колонн.
Но Мира не смотрела на бойца. Она смотрела на стыки плит, на ниши, на оси, и теперь она слышала эту музыку смерти. Её взгляд метался по деталям, как пальцы по струнам: она пыталась запомнить ритм.
— Двадцатый шаг - двойной серп, — отсчитывал Энджил. — Один с оси, второй с той же оси, с обратной стороны, в тот же миг. Кто знает про первый — спасётся от второго.
Плиты качались не беспорядочно, а именно перед ударом. Ось поскрипывала за полвздоха до серпа, и этот скрип был сигналом, предупреждением. Ниши в стенах дышали тьмой, а значит, там жили иглы. Под плитами, у стыков, чернели щели — там жили цепи.
— На каждом шагу что‑то ждёт своего часа, — тихо проговорил Энджил, а Мира смотрела на прохождение воина во все глаза, слушала с тихим ужасом пояснения Энджила и чувствовала, как по спине ползёт холодный пот не от страха за Хада, а от понимания: она учится читать эту смерть.
Дальше темп нарастал. На двадцать пятом шаге из‑под пола вырвался тяжёлый молот на цепи не для удара в лицо, а чтобы сбить равновесие, заставить шагнуть туда, где уже ждёт серп. Хад не стал уходить назад, а он сделал полшага вперёд и поднырнул под дугу молота, будто нырял в ледяную воду: резко, без лишних движений, ровно настолько, чтобы плечи прошли под железом. И сразу, не выпрямляясь, ушёл в низкий перекат как раз туда, где серп уже завершал дугу. Он не видел лезвие, а он считал обороты оси и знал, когда оно выйдет на пик.
В этот миг толпа взорвалась не единым рёвом, а как будто по рядам пробежала волна: сначала внизу закричали, потом подхватили средние ярусы, и только наверху, среди бархатных накидок, сдержанно выдохнули: «Точно… точно рассчитал». Кто‑то даже хлопнул в ладоши один раз, сухо, как ставят точку.
На тридцать восьмом шаге Хада полоснуло