Имя им - свобода - Катерина Дэй
Видела, как в нишах стен прячутся иглы — не торчат наружу, а уходят вглубь, как зубы, и выстреливают по сигналу, когда тяжесть тела приходится на определённую точку. Иглы били не наугад: они били туда, где человек инстинктивно ставил ногу, чтобы удержаться.
Слышала, как оси серпов поскрипывают и поняла, что скрип этот разный. Если ось поёт тонко, значит, серп пойдёт низко, под колено. Если глухо, значит, лезвие пойдёт по дуге на уровне груди. А если оси молчат, значит, сейчас ударят цепи снизу, из-под плит.
— Смотрите на ложи, госпожа, — тихо произнёс Энджил. — Лица правят Ларией вернее, чем судьи.
Она кивнула, не сводя глаз с арены. Теперь она знала: чтобы победить, нужно не просто видеть ловушки, а нужно слышать, как они готовятся ударить.
Пока служители сверяли списки, ложи оживали: кто‑то лениво обмахивался веером, кто‑то наклонялся к соседу, чтобы шепнуть ставку, а кто‑то просто сжимал подлокотник, будто проверял, выдержит ли дерево напряжение. Толпа ещё кричала вслед последнему бойцу, а воздух уже звенел от ожидания следующего имени.
— ДОМ БЭРВАЛЬ! — прогремел служитель арены, и звук этот лёг поверх криков, как тяжёлый плащ.
Толпа не успела выдохнуть после последних бойцов, а уже тянулась вперёд, жадно ловя первого бойца. Быстрый, злой, красивый в ярости — так его описал Зарг, и сегодня он был именно таким. Только ярости на Конструкции не было места. И Тэйл, впервые за день лишённый возможности показать класс на живом противнике, показал класс на мёртвом железе, и это было почти прекрасное зрелище. Он шёл, как скрипач играет этюд: серпы огибал на полпальца, иглы проходил с разворотом корпуса, на верхних перекладинах сделал то, чего не делал никто — прошёл их на руках, перевернувшись, и толпа взвыла от восторга. Он сошёл с последней плиты, смахнул пыль с плеча и даже не оглянулся на трибуны.
Между вызовами домов арена на секунду замирала, будто набирала воздух, чтобы снова выдохнуть рёвом. Второй воин шёл мастерски, с той старой, отработанной точностью, которая не нуждается в аплодисментах. Но на тридцать девятом он пал, пронзённый шипами.
— Один из двух, — сказал Энджил ровно, и в этой ровности Мира услышала подсчёт: не просто «один», а «минус один к силе дома».
Раэн Бэрваль в своей ложе не шелохнулся. Только пальцы его — Мира успела заметить — один раз сжались на подлокотнике и разжались. И в этом коротком жесте было больше, чем в криках толпы: холодный учёт потерь.
Пока служители выкрикивали следующий дом, в ложе Бэрваля уже шептались, прикидывая шансы, а в соседних ложах делали ставки на следующий раунд.
— ДОМ ВАРАНГ!
И вот тут тишина стала другой — не затаившейся, а уверенной, будто сама арена знала, что сейчас выйдет сила, привыкшая побеждать методично, без лишних жестов. Мира заставила себя не смотреть в его ложу. Она смотрела на песок, на то, как один за другим выходят его бойцы: одинаковые, вымуштрованные, страшные в своей слаженности даже поодиночке. Первый прошёл чисто. Второй получил длинную ссадину от серпа и прошёл, зажимая её. Третий срезал себя о жернова так неудачно, что его пришлось уносить. Четвёртый и пятый прошли молча, методично, как проходят экзамен, к которому готовились год.
Четверо из пяти.
И только тогда, когда последний из них сошёл с плиты, Мира позволила себе короткий взгляд в ложу Варанга. Он сидел в багровом камзоле, раскинувшись, и пальцы его лежали на подлокотнике неподвижно, как у человека, который уже всё посчитал и остался доволен счётом. Четыре бойца на завтра. Его лучший боец Корн прошёл победителем.
«Считай, Огюст, — думала Мира, растягивая улыбку для соседних лож. — Считай спокойно. Скоро я сосчитаю за тебя и по‑другому».
А между тем арена снова замерла, и в этой паузе было слышно, как скрипят ступени под ногами служителей, как звенит металл в их руках, как шелестят списки. Ложи не молчали: они переговаривались, пересчитывали, оценивали, кто ослаб, кто усилился. Противостояние домов здесь было не в криках и не во взглядах — оно было в цифрах, в количестве выживших, в том, как каждый хозяин оценивал свою ставку. Дом Миренг терял лицо. Дом Варанг наращивал преимущество. Дом Альвейн балансировал на грани. А дом Равен… дом Равен пока молчал, но его тишина была громче всех аплодисментов.
Следующими выводили по одному из младших домов. Их было двенадцать рабов‑новичков. Шестерых Конструкция сломала быстро — по одному на каждый десяток шагов. Седьмого достали иглы на сороковом — глубоко, под ребро. Он упал на плите, и Мира успела увидеть, как его лицо в одно мгновение сделалось старым, и как кровь на белом камне растеклась, а он не шевельнулся.
Первая смерть за два дня.
Тишина была страшнее рёвов. Потом служители подняли тело и унесли. Мира прижала кубок к губам, чтобы скрыть эмоции. Рука её дрожала, и напиток плескался у края. Сейчас Мира пожалела, что не взяла вино.
«Это не игра, — думала она, и мысль била по голове, как плита под ногами. — Это не спектакль, не арена из фильмов, не мраморные ложи и не багровые камзолы. Это мальчишка, который умер в шагах от цели, потому что его хозяину нужен был шанс. Я в мире, где свобода стоит пятьдесят шагов, и за эти шаги платят жизнью».
— Дышите, — тихо сказал Энджил. — Три вдоха. Первый — за него.
Восьмой раб упал в цепях, но выкарабкался, зажал разбитую руку и дошёл до конца на одной. Девятый, десятый, одиннадцатый прошли с ранениями, но прошли.
Толпа смеялась и плакала одновременно, и в этом странном, почти безумном смешении звуков рождался особый голос арены: не просто гул, а живой, тяжёлый, пульсирующий ритм, в котором сливались азарт, боль и восторг. К этому часу люди уже не были просто зрителями — они стали частью арены: их крики, их ставки, их ярость и жалость сплетались с ритмом железа, делали его громче, острее, безжалостнее. Кто‑то внизу, в самой гуще, уже хрипел от крика и утирал лицо рукавом, не замечая, что ткань стала красной от пыли и чужой крови, осевшей на камнях. Кто‑то наверху, в прохладе лож, лениво обмахивался веером, но глаза у него были слишком внимательными,