Имя им - свобода - Катерина Дэй
Он поднимался по ступеням, и с каждым шагом в воздухе будто становилось меньше кислорода — толпа втягивала воздух, не смея выдохнуть. Женщины на трибунах прижимали ладони к груди, мужчины невольно выпрямлялись, будто рядом с ним хотелось быть ровнее, сильнее, собранными. В нём была та самая мужская аура — не показная, не кричащая, а спокойная, как у грозы, которая ещё не ударила, но уже держит небо в кулаке.
И вот он поднялся на уровень арены. Остановился. И впервые за всё время посмотрел не на железо, не на ловушки, не на стыки плит, а прямо в ложу Миры.
В этом взгляде не было ни мольбы, ни клятв, ни театральных обещаний. В нём было простое, твёрдое: «Я сделаю это. Держи меня взглядом».
Мира перестала дышать. Она не шевелилась. Только пальцы её до белизны вцепились в край ложи, будто если она отпустит, весь этот миг рассыплется, как песок под плитами. Рядом тихо, почти неслышно, выдохнул Энджил:
— Вот он. Тот, кто умеет слышать железо.
А Зарг уже отвернулся так же спокойно, как и посмотрел. Его взгляд снова упёрся в Конструкцию, в её переплетение плит, осей, ниш, цепей. И в этом взгляде не было страха. В нём был расчёт.
Он не стал подниматься на стартовую плиту по ступеням. Он просто оттолкнулся от края, легко, будто прыгал не на смертельную конструкцию, а на соседнюю крышу в родном городе, где бегал мальчишкой. Лёгкий, уверенный прыжок — и он уже там, на первой плите, ровно, твёрдо, без лишней суеты.
Едва Зарг ступил на первую плиту, Конструкция ответила. Не грохотом. Тонким, злым звуком, будто металл пробуждался и узнавал его. Ось серпа скрипнула, стыки плит дрогнули, и в этой дрожи уже слышался ритм: раз-два-три, пауза, поворот. Зарг не дёрнулся. Он замер на долю мгновения — ровно столько, сколько нужно, чтобы уловить, как железо берёт разбег.
На втором шаге серп пошёл вниз. Но Зарг уже знал, куда он пойдёт: он увидел, как ось чуть раньше обычного качнулась вперёд, и ушёл в низкий перекат, не теряя скорости. Лезвие свистнуло над его спиной, рассекая воздух, и толпа, которая только что была тихой, выдохнула: «А-а-ах!» — как один человек.
Третий шаг. Четвёртый. На пятом плита под ногой едва заметно сдвинулась — стык скользнул, проверяя равновесие. Зарг не стал бороться с этим движением. Он позволил полу чуть повести себя и тут же, используя инерцию, ушёл в короткий прыжок, приземлившись на соседнюю плиту, которая как раз начала медленный наклон. Это был не трюк. Это было подчинение ритма.
«Он не борется с ареной, — подумала Мира, и внутри у неё всё сжалось от гордости и ужаса одновременно. — Он танцует с ней».
На седьмом шаге из стены выстрелили иглы. Не все сразу — по очереди, волнами, чтобы сбить дыхание. Зарг не пытался увернуться от каждой. Он просчитал волну: шаг вперёд, короткий уклон, ещё шаг и иглы щёлкнули в пустоте, не достав его даже на палец. Он двигался так, будто заранее знал, где будет воздух, а где — смерть.
Толпа уже не сдерживалась. Крики рвались из глоток, как пламя из печи. «Зарг! Зарг!» — неслось по ярусам, и в этом имени было не просто имя, а надежда, ставка, азарт. И Мира крикнула вместе со всеми громко, отчаянно, пьяно от напряжения:
— ДАВАЙ!
Её голос утонул в рёве, но она знала, что он его услышал. Или не услышал, но почувствовал. Потому что сегодня она не просто госпожа. Сегодня она — его ветер. Его ритм. Его счёт.
На десятом шаге под плитами зашипели цепи. Они не звенели — они шипели, как раскалённое железо, брошенное в воду. Зарг прыгнул, но не вверх. Он ушёл в сторону, вдоль стыка, где плиты сходились плотнее, и приземлился на узкую кромку, балансируя, как канатоходец. Цепи щёлкнули под ним, не достав, и он тут же рванул вперёд, не давая механизму времени на второй удар.
Энджил тихо, почти про себя, произнёс:
— Он читает стыки. Видит, где железо дышит.
На двадцатом шаге над ним развернулись сразу два серпа — один сверху, другой снизу, в перекрёстном ударе. Любой другой боец попытался бы уйти от обоих сразу. Зарг ушёл от одного и шагнул прямо под второй, в мёртвую зону, где лезвие не могло достать из-за угла поворота оси. Он прошёл между ними, как между дождём, не замедляясь, и только пыль, поднятая его сапогами, показала, насколько близко прошла смерть.
Толпа взвыла. Кто-то внизу, в первом ярусе, сорвал с себя плащ и бросил его на песок, как жертву. Кто-то кричал так, что голос срывался, и он продолжал хрипеть, не замечая этого. А наверху, в ложах, господа уже не прятали азарта: веера замерли, бокалы и кубки застыли на полпути, глаза сверкали.
Огюст Варанг чуть наклонил голову — не в восхищении, а в признании: «Он хорош». Селестина Миренг стиснула веер так, что костяные пластины треснули, и она этого даже не заметила. А Раэн Бэрваль впервые позволил себе лёгкую улыбку с признанием: «Вот это уровень». Маркус Равен загадочно улыбался.
А Мира смотрела и не могла оторвать глаз. В каждом его шаге она видела не только ловкость, не только силу — она видела его характер. Упрямство, которое не ломалось. Смекалку, которая не искала лёгких путей, а строила их сама. И холодную ярость, спрятанную глубоко, как клинок в ножнах.
На тридцать восьмом шаге из ниши выстрелила игла — глубоко, резко, туда, куда не доставали обычные ловушки. Зарг едва успел уйти, но игла всё же чиркнула по его плечу, разорвав кожу. Кровь брызнула на белый камень, и на миг над ареной повисла тишина, та самая, когда все понимают: сейчас он может сломаться.
Но Зарг не сломался. Он даже не почувствовал и пошёл дальше.
— Он даже не понял, что его полоснуло остриё, — прошептал восхищённо Энджил, а Мира затаила дыхание, словно её ранила эта игла.
На сорок третьем шаге плиты под ним начали медленно расходиться, создавая ловушку: если он сделает шаг вперёд, стык уйдёт из-под ноги, если назад — его достанет цепь. Любой