Измена дракона. Изгнанная с его наследником - Майкл Скофилд

Повозка ехала дальше.

Нарен спал.

Снег падал за окном.

Райгар молчал так долго, что я подумала: все, сейчас закроется, уйдет в свою каменную выдержку, станет снова лордом Керданом.

Но он сказал:

— Ты права.

Я закрыла глаза.

Эти два слова уже не приносили победы.

Только усталость.

— Мой страх не отменяет твоей боли, — продолжил он. — И не отменяет моей вины. Я могу говорить, что меня обманули, но правда в том, что я сам хотел верить. Потому что так было проще сохранить лицо, род и власть. Я выбрал удобную ложь. И потерял тебя. И сына.

Слово «сын» прозвучало тихо.

Я посмотрела на Нарена. Он спал, не слышал.

Хорошо.

— Не говори о нем так, будто уже имеешь право на это слово.

Райгар кивнул.

— Хорошо.

— Я не запрещаю тебе думать. Не могу. Но для Нарена ты пока человек, который появился после боли.

— Я знаю.

— Ему нельзя давить на жалость. Нельзя давать подарки, чтобы купить доверие. Нельзя говорить, что кровь все решает.

— Я не буду.

— И нельзя ждать, что я помогу тебе стать для него отцом.

Он посмотрел на меня.

— Я не прошу.

— Пока.

— Не буду просить. Если однажды он захочет сам, я буду рядом. Если не захочет, я все равно буду защищать.

От этих слов стало трудно.

Не потому, что я поверила полностью.

Потому что хотела бы, чтобы они прозвучали пять лет назад. Или хотя бы четыре. Или три. До того, как Нарен научился спрашивать, почему у него нет отца.

— Хорошо, — сказала я.

Это было все, что я могла дать.

Не прощение.

Не доверие.

Только признание: он услышал условия.

К старому храму мы подъехали к полудню.

Он стоял на каменном холме среди низких елей. Не величественный, не красивый. Скорее упрямый. Темные стены, покосившиеся ворота, крыша, засыпанная снегом, и высокая пустая арка, где когда-то горел открытый знак пламени. Теперь там висела только ржавая цепь.

Но место не было мертвым.

Я почувствовала это сразу, как вышла из повозки.

Не зов, как у родового зала. Не давление. Здесь пламя будто давно устало от людей, но не ушло совсем.

Нарен проснулся и взял меня за руку.

— Тут тихое, — сказал он.

— Пламя?

— Да. Оно старое.

Райгар услышал, но не вмешался.

У ворот нас встретил старик с кривой спиной и метлой в руках. Посмотрел на Райгара, потом на меня, потом на Нарена.

— Вараста ждала.

Я напряглась.

— Нас?

— Не знаю. Она сказала: сегодня придут те, кого бумага не смогла похоронить.

Тавия хмыкнула.

— Все-таки безумная. Уже нравится.

Старик провел нас внутрь.

В храме было холодно. Не запущенно, но бедно: выметенный каменный пол, старые лавки, закрытая чаша пламени в центре. В дальнем конце у окна сидела женщина.

Очень старая.

Или так казалось из-за белых волос, сухих рук и лица, на котором время оставило слишком много резких линий. Но глаза у нее были ясные. Почти черные, внимательные, живые.

Она поднялась без помощи.

— Райгар Кердан, — сказала она. — Ты все-таки пришел туда, куда должен был прийти пять лет назад.

Райгар склонил голову.

— Вараста.

Она не ответила ему. Посмотрела на меня.

Долго.

Так, будто видела не платье, не лицо, не дорожную пыль на подоле. Что-то глубже.

— Эсмира Тавран, — произнесла она. — Живая.

Я не знала, почему от этого слова у меня сжалось горло.

Живая.

Так просто. Так точно.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала я.

— Знаю. Бумага с кровной тенью.

Я достала защищенный футляр, но не успела раскрыть.

Вараста уже смотрела на Нарена.

Сын стоял рядом со мной и держал моего пальца так крепко, что ноготь впился в кожу. Но взгляд не опускал.

Старая жрица медленно пошла к нему.

Райгар сделал движение, будто хотел встать между ними, но остановился. Посмотрел на меня.

Я не запретила жрице подойти.

Пока.

Вараста остановилась в двух шагах от Нарена. Не наклонилась. Не протянула рук. Просто смотрела.

Потом вдруг побледнела.

Не от страха.

От узнавания.

— Вот, значит, кто выжил, — сказала она.

Я почувствовала, как сердце ударило в ребра.

— Вы знаете моего сына?

Вараста подняла глаза на меня.

— Я знаю не его лицо. Я знаю его пламя.

Райгар шагнул ближе.

— Что это значит?

Старая жрица посмотрела на нас обоих, и в ее взгляде не было ни почтения, ни страха перед главой рода.

— Это значит, что этого ребенка искали еще до его рождения.

— Этого ребенка искали еще до его рождения.

Слова Варасты не прозвучали громко.

Но в старом храме они будто ударили в камень и вернулись к нам со всех сторон.

Я сжала руку Нарена. Он стоял рядом, тихий, напряженный, и смотрел на старую жрицу без детского страха. Скорее с недоверием. За последние дни слишком много взрослых решило, что имеет право говорить о нем так, будто он загадка, вещь или древний знак.

Я притянула сына ближе.

— Объясните.

Вараста посмотрела на мою руку на плече Нарена.

— Сначала уведите мальчика к огню.

— Нет.

Ответ вышел сразу.

Старая жрица подняла на меня глаза.

— Не к родовому. К обычному. В боковой комнате есть печь. Ребенок слышит слишком много. Не вся правда должна падать на него сразу.

— Правда обо мне? — спросил Нарен.

Вараста не смягчилась.

— О взрослых, которые еще до твоего рождения вели себя хуже голодных зверей.

Нарен посмотрел на меня.

Я присела перед ним.

— Ты пойдешь с Тавией в соседнюю комнату. Не потому, что от тебя что-то скрывают. Потому что есть вещи, которые взрослые должны сначала понять сами, чтобы потом сказать ребенку без лишней боли.

Он сжал губы.

— Вы потом скажете?

— Да.

— Не как раньше? Не кусками?

Я закрыла глаза на миг.

Он имел право на этот упрек.

— Не как раньше. Обещаю.

Тавия подошла и протянула ему руку.

— Пойдем, маленький мудрец. Я проверю печь, дверь, окна и настроение местных тараканов.

— Тут есть тараканы?

— В старых храмах всегда кто-то живет без разрешения.

Нарен позволил ей увести себя. Уже у двери он обернулся и посмотрел на Райгара.

Не как на отца.

Как на человека, который тоже должен был остаться и слушать.

Райгар выдержал этот взгляд.

Когда дверь боковой комнаты закрылась, Вараста подошла к закрытой чаше в центре храма и провела пальцами по каменному краю. Под крышкой что-то тихо дрогнуло. Не