Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка - Брайони Харк
— Богиня…
Его стон тонет в очередном грязном ругательстве.
— Произнеси моё имя, Серавин. Я хочу слышать его на твоих губах. Хочу, чтобы ты смотрела только на меня, пока кончаешь на моём члене.
Мои глаза распахиваются. Я встречаю его взгляд. Ледяная синева его глаз теперь полыхает огнём. И я больше не могу сопротивляться.
— Алдрик… да…
Этого оказывается достаточно. Он окончательно теряет голову. Его ладонь ложится мне на шею. Большой палец ощущает биение моего пульса.
— Проси, любовь моя. Скажи, как сильно ты нуждаешься во мне.
— Пожалуйста… — выдыхаю я между стонами. — Пожалуйста… трахни меня… сильнее… Мне… правда… нужен ты…
По его губам расползается самодовольная, удовлетворённая улыбка. И он даёт мне именно то, о чём я попросила.
На предплечьях перекатываются напряжённые мышцы. Челюсть сжимается. Его синие глаза не отрываются от моих, пока он с безжалостной скоростью врывается в меня снова и снова.
Моя спина выгибается. Каждый его толчок заставляет грудь тереться о него, рассыпая по коже тысячи искр.
Потом его большой палец начинает ласкать меня, всё ближе подводя к краю. Каждый резкий толчок всё глубже задевает то место внутри меня, где уже невозможно выдержать…
— Вот так, любовь моя… Чёрт… вот так… Кончи для меня. Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься.
Его приказ проникает слишком глубоко. И моё тело подчиняется. Я рассыпаюсь вокруг него.
Его имя звучит на моих губах словно молитва.
Волны наслаждения прокатываются по всему телу одна за другой, унося меня за самый край, пока не остаётся ничего, кроме полного, сладкого изнеможения.
Алдрик прижимается губами к изгибу моей шеи. Его пальцы впиваются в мои бёдра, сильнее притягивая меня к себе, а член входит ещё глубже, чем казалось возможным, становясь всё твёрже.
Наконец он рычит мне в кожу. Его зубы прокусывают её. И в следующее мгновение я чувствую, как глубоко внутри меня его накрывает оргазм.
Наши движения постепенно замедляются.
Он всё ещё удерживает мои бёдра, продолжая слегка двигать ими, пока подо мной его собственное тело вздрагивает в последних судорогах наслаждения. Я чувствую, как горячее семя медленно стекает по внутренней стороне моих бёдер.
Некоторое время мы просто остаёмся так. Тяжело дыша. Наш пульс постепенно успокаивается. Тела медленно расслабляются.
Наконец он слегка отстраняется и встречается со мной взглядом. На короткое мгновение в его глазах мелькает что-то тщательно скрываемое. Но почти сразу это исчезает, уступая место привычной самодовольной улыбке.
— Я всё равно ненавижу тебя, — говорю я.
Он тихо усмехается.
Я ощущаю эту усмешку всем телом.
— Ненавидь меня так каждый день, — отвечает он. — А лучше ещё несколько раз сегодня. И тогда я позволю тебе плюнуть мне в рот и назвать своей шлюхой, любовь моя.
Вспыхнув от ярости, я поспешно подтягиваю лиф платья и требую, чтобы он отпустил меня.
Оставшуюся часть дня я провожу словно в тумане, будто незаметно переступила порог какого-то иного мира.
Я изо всех сил сохраняю невозмутимое выражение лица. Пожалуй, только ради этого меня и готовила мать — чтобы я умела носить безмятежную маску поверх тела, ведущего войну с самим собой.
Я принимаю поздравления придворных. Принимаю официальные пожелания счастья от делегации Тренмера — людей моего отца, которые увезут домой весть о том, что принцесса вышла замуж, союз заключён, а долг уплачен.
Позволяю портнихам хлопотать вокруг меня. Позволяю камергеру бесконечно разглагольствовать.
И всё это время, под маской спокойствия, я чувствую себя содранной до живого.
Потому что теперь я жажду прикосновений жестокого короля ничуть не меньше, чем нежных прикосновений шута.
И куда бы я ни повернулась, Рен не даёт мне забыть об этом.
Во время полуденной трапезы он выступает перед двором, кривляясь в своём шутовском наряде. Ни разу не смотрит на меня дольше, чем позволено шуту смотреть на свою королеву.
Но каждый взгляд, который всё же встречается с моим, словно раскалённый уголёк. Он наполнен смыслом. Напряжением. Опасностью. Я чувствую каждый такой взгляд до самого костного мозга. И знаю, что он ощущает мои точно так же.
Это знание лежит между нами посреди переполненного зала, словно клинок, поставленный остриём на камень.
Прошлой ночью мы переступили черту, за которую уже невозможно вернуться.
Он дал мне клятву.
Я отдала ему своё тело.
И где-то среди руин нашей брачной ночи мы стали тем, за что всё это королевство без колебаний обрекло бы нас на смерть.
«Любую часть тебя, — сказал он тогда. — Пусть даже самую маленькую. Мне этого будет достаточно».
И я ему верю. Верю, что ради самой крошечной частицы меня он сожжёт этот мир до основания.
И ужас оттого, что тебя любят настолько сильно… Что ты отвечаешь такой же безрассудной любовью… Разрастается в груди ядовитым кустом терновника.
Теперь ставки изменились.
Мы больше не осторожный, обречённый роман. Мы — государственная измена с бьющимся сердцем. И нитями этой измены управляет сам жестокий король.
Есть лишь один путь выбраться из всего этого, пока всё не закончилось страшной, непоправимой катастрофой. Только один способ выжить. Потому что я знаю: как только Алдрик насытится нами… Когда ему надоест эта игра… Когда он устанет от собственного развлечения… Рен окажется на виселице.
А я?
Что делают в Крейвенхолте с королевами, виновными в супружеской измене?
Меня пробирает дрожь при одной мысли о том, какое наказание приготовит Алдрик, когда окончательно разочаруется в своей девушке из Тренмера.
Поэтому, когда солнце скрывается за горизонтом и ночь вновь пробуждает тьму внутри меня, я одна возвращаюсь в свои покои. Достаю из потайного отделения дорожного сундука маленькую запертую шкатулку.
Внутри, завёрнутая в промасленную ткань, лежит то, ради чего мать и отправила меня сюда. Основа, которая ждёт лишь соединения с аконитом из моего сада.
Вот в чём всегда заключалась истинная сделка. Не в мире. Не в союзе.
Да, отец плакал, поставил подпись и продал свою дочь тирану. Но мать тогда прижалась губами к моему лбу во внутреннем дворе и назвала меня клинком.
А клинок вонзают в тело лишь с одной целью.
Король Алдрик Вэльстром купил себе невесту. Красивую игрушку, которой собирался забавляться, пока не сломает. Но вместе с ней он впустил в собственный