Кровь зимы - Екатерина Насута

От перин тоже пахло пылью.

А вот маленький диванчик, обтянутый желтым сафьяном, подошел. Кая легла, закрыла глаза, сказав:

— Охраняй.

И мокрый нос коснулся пальцев.

Сон…

Сон был муторным.

Сперва ничего-то, обычная суета, когда то ли бежишь, то ли падаешь куда-то. Почти просыпаешься, чтобы встряхнуться и вернуться в сон. А потом он изменился. Резко.

Снова зал. Свет. Коридоры. Такие, знакомые. Теперь знакомые. Лестница. Эту лестницу ни с чем не спутаешь. Она свивается каменными кольцами, прижимаясь к стене башни и тянется вниз. Кая идёт по ней.

Она не одна.

Кто-то держит за руку.

— Не бойся… главное — не бойся, — этот человек всё повторял, не веря, что Кая вовсе и не боится.

Чего?

И зачем ей бояться?

Она хотела спросить, но сон вязкий. А вот камень под пальцами она ощущает как настоящий. Кая ощупывает его, каждую трещину, будто в них ответ.

Или зацепка?

За что она цепляется? За память? Стоило подумать, и сознание раздвоилось. Часть его осознавала, что Кая спит. И смотрела словно со стороны. А часть продолжала существовать в этом сне.

Только уже не на лестнице. Место изменилось. Зал? Нет… коридор. И приоткрытая дверь, возле которой Кая застыла, не решаясь переступить порог.

— Я видел, как вы говорили… — в мужском голосе слышатся раздражённые ноты. — Она была здесь. Не спорь!

— Не спорю. Но это и её дом.

Женщина отвечала спокойно.

— Она Скопина…

Под руками Каи камень, но и этот отличается. Он гладкий, домашний и теплый. И пахнет от него не сыростью подвала, а чем-то хорошим. А мужчина злится.

— Нет. Она никогда не была Скопиной! Алтарь её не принял!

— Как и меня. Хотя нет… ты ему меня даже не показал.

Камень сменяется металлом. Голем замер у входа в комнату. Когти втянуты, фигура застывшая, но там, под броней, бьется, трепещет сердце из силы. Кая её чувствует.

— Жалеешь? — женщина задаёт вопрос.

— О чём?

— О том, что женился на мне?

Тишина.

Такая длинная-длинная… тягучая… и её нельзя нарушать.

— Ты…

— Жалеешь, — женщина умеет делать выводы. И уже не спрашивает. — Тогда отпусти.

— Я тебя не держу.

— Держишь.

— Это моя дочь.

— Её место не здесь.

— Нет, её место именно здесь! — он срывается на крик, и в какой-то момент становится страшно. И Кая прижимается к железной ноге голема, обхватывая её руками.

Память, память… не упустить бы. Может, если Кая поймет, что здесь случилось, то сумеет разобраться и в том, что произошло здесь в тот вечер, когда все исчезли?

— Её кровь — моя кровь… — мужчина говорит жестко. — И я не позволю украсть её!

— Но её кровь — и моя кровь, — голос женщины снова меняется, теперь он журчит, как река. — И не ты ли клялся, что отпустишь нас по первому слову?

— Я не знал, что…

— Что я захочу уйти?

— Я запутался, — а теперь это прозвучало донельзя жалобно. — Почему так? О чём ты с ней говорила?

И снова жестко. Он словно ухватился за то, понятное, объяснимое, что подпитывало его злость.

— Молчишь? Почему молчишь? Она ведь тебя не любит… она не хотела этого брака! Отговаривала! Грозилась! Ты знаешь, что мне пришлось отдать ей, чтобы она замолчала… чтобы позволила нам быть вместе!

— Но она была права, так? Только ты, как ледяной волк, скорее отгрызешь себе лапу, чем покоришься… признаешь её правоту.

— Ведьма…

— Не надо, — и столько тоски прозвучало. — Всё уже почти предопределено.

— Почти? Ты видела? Что ты видела? Не молчи! — этот голос напугал до оборвавшегося сердца. — Ну же! Почему ты не можешь просто взять и сказать? Нормально! Мне это надоело! Видят боги, я пытался… я вез тебя сюда… я дал тебе дом, я…

— Ты забрал у меня дом.

— Ту хижину⁈ Посмотри! Оглянись! В твоем распоряжении Бастион! Да многие мечтают оказаться на твоем месте, а ты…

— А я последовала за тобой. Я оставила свою семью. И свой народ. Место, где меня берегли. Любили. И где не пытались сделать из меня кого-то другого.

— Ты ещёи упрекаешь меня?

— Нет. Я просто говорю.

— Здесь тепло! И спокойно! Стены защищают и от ветров, и от тварей! Ты ешь досыта! Ты носишь наряды, о которых в твоей дыре и не слышали! Вокруг тебя слуги, готовые исполнить любой приказ…

— И рассказать о каждом моём шаге.

— Ради безопасности.

— И мне нельзя выходить из дома одной.

— Ради…

— И с тобой нельзя, потому что тебя нет или же ты занят. Или тебя привечают в другом доме, в котором меня не ждут. И ты уходишь туда…

— Мне нужно поддерживать связи! Свет для этого и нужен.

— А возвращаешься, хмельной и веселый. Ты приносишь с собой чужие запахи, запахи женщин…

— Хватит! — этот крик заставляет отступить. — Я… да, я ошибся! Я думал, что смогу… что сделаю из тебя нормальную женщину!

— А я была не нормальной?

— Для своего мира — да. А здесь… здесь от женщины ждут иного. И я понимаю, что ты хочешь уйти. И почему. И это лучший выход. Признаю. Пусть. Я готов. Но Мира останется. Это решено.

Опять становится тихо.

И воспоминание тает, как и железо под рукой. Почему-то удаётся ухватить странность — железо не согрелось от прикосновения. Напротив, оно остывало под рукой.

Разве так должно быть?

Кая не знает. И рывком пытается проснуться, но не выходит. Она проваливается дальше. Глубже. Она теряется почти в нитях снова. И только сердце бьётся тук-тук-тук.

Коридор.

Треклятый коридор! В этом доме одни лишь коридоры. Он сам по себе — ловушка. И она, Кая, потерялась. Где? Когда? В прошлом, похоже. И куда ей? Прямо?

Додумать она не успевает, потому что улавливает — она не одна в этом коридоре. Сзади кто-то стоит и этот кто-то не злой, напротив, он легонько касается головы и спрашивает:

— А ты в прятки играть умеешь?

— Да, — Кая, та, которая ещё Ладимира, — хотя Мира ей больше нравится — оборачивается. Но никого не