Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева

— Я не отвечаю за грехи отца своего, Ария, — проговорил Феанор с сожалением.

— О, да! Никто не отвечает за то, чего сам не совершил! Но ты же пробовал остановить Дагона тем кольцом, скажи? — воскликнула она с мольбой.

— Да, Ария, пробовал, — ответил царь, — и когда убедился в тщетности попыток, тогда пришёл к Демире просить руки твоей. И тогда узнал от неё о силе перстня.

— Что ж не зарубила тебя моя королева? — простонала Ария. — Как же можно быть таким подлым? Столько времени таиться и молчать, не прийти, не сказать сразу! Ведь, должно быть, она искала то кольцо повсюду, зная о предначертанном!

— Да, искала, — кивнул Феанор, — наша первая встреча едва не окончилась войной, в таком гневе была королева Руаны. Лишь ради моего народа, обречённого платить ежегодно страшную дань, согласилась она на этот союз.

— И ты колечко отдал мне просто так лишь поэтому! — Ария вскочила со ступеньки.

— Ты сама его признала, — напомнил он, — и взяла, вернув своё. А я не мешал.

— И в море за мной ты бросился ради кольца! — поняла она. — Тогда, в битве с Дагоном!

— Да ты что? — вскинулся Феанор. — Ты что, Ария? Как такое тебе в голову-то пришло?

— Да говори, как есть! — вскричала она. — Всю правду, до конца! Я лишь оружие, средство, чтобы остров от гибели избавить! Какая любовь? Откуда любви быть, коль всё от начала и до конца просчитано?

— Да нет же, милая! — Он хотел обнять её, но она оттолкнула его руки. — Боль говорит в тебе, Ария! Но не так всё, не то, что ты думаешь! Да, я по начертанному шёл, но полюбил тебя искренне, сердцем, не потому, что страну мою от гибели избавила!

— Врёшь, Феанор! — будто угли, горели её глаза на бледном лице. — Всюду ложь! Королева скрывала правду, ты молчал, и каждый свою корысть получить хотел! Больше такого не будет! Я сойдусь в битве с Нортом, я войду в Долину времени и возьму в руки золотые ключи! Я изменю всё! Моя мать, бабушка, дед — все будут живы! И я проживу подле них долгую и счастливую жизнь! А на остров твой никогда не вернусь, Феанор! Не жена я тебе! Не царица! Моя жизнь — только моя, а ты убирайся из неё и никогда больше не появляйся на моём пути!

— Ария... — Он потянулся к ней, но она не дала сказать, не стала слушать.

— Прощай! — бросила напоследок, оттолкнула его и побежала по лестнице вверх.

Феанор было следом бросился, да остановился, махнул рукою. Сел на ступеньку, взял свою фляжку, вытащил пробку, поднёс горлышко к губам и выхлебал горькое пьяное зелье до дна.

Вдребезги

Они помнили, как это было. Армия Пиара подходила к Сеноту. Войска Вирджила Великого отступали под натиском врага к крепостным стенам столицы. Последние отряды храбрецов пытались противостоять дерзкому и сильному захватчику, но лишь несли бесчисленные потери и, разбитые отряды, тайком, под покровом ночи, пробирались к Сеноту, чтобы соединиться со своими.

Так же было и с отрядом, где воевали Сван Молот и Медведица — пришлая иноземка, откуда-то из южных степей Лемурии. Большая, сильная девка, она зацепила молодого воина спокойным взглядом. Даже в минуты самых горячих боёв, когда жизнь на острие клинка держалась, бронзовое лицо её оставалось бесстрастным. Он давно наблюдал за нею, в битвах, в переходах, на привалах у костра. Суровая, немногословная, она не за своё билась — наёмницей, за деньги. Вела точный счёт сражённым врагам, отмечая зарубкой на рукояти меча, и всякий раз, как наступало новолунье, получала из рук военачальника плату за свой ратный труд.

Однажды, после лютой схватки, потеряв почти половину людей, решили возвращаться к столице.

— Подступы к Сеноту в огне, — молвил военачальник, — кругом всё плавится и тает. Попробуем морем пройти, а там через лес недалеко.

На том и порешили. В ту ночь начальник дозорными поставил его, Свана Молота и её, Медведицу. Не то разглядеть успел, как смотрит руанский воин на лемурийскую наёмницу, не то случайно вышло. Но они поговорили.

Она лагерь обходила, он с северной стороны у костра сидел, вслушивался в ночную тишину. Она подошла, подсела к огню, погрела руки. Достала флягу, глотнула воды. Молчала, не видя повода начать разговор. Он первым сказал, слова сами вырвались, досады полны были:

— Что ты делаешь здесь, женщина? Зачем тебе эти деньги? Чтобы в день твоего погребения монисто из золотых монет на груди твоей блистало?

Она обернулась, удивлённо посмотрела на него.

— Я не женщина, — отозвалась, — я воин.

Тёмная кожа, густые чёрные косы, брови вразлёт, лицо широкое, спокойное, как степь в ночи, глаза глубокие, ясные — такой красивой казалась она Свану Молоту, что в горле пересохло, хрипло прозвучало из сердца идущее:

— Твоей грудью дюжину детей вскормить можно! А ты в сталь затянулась! Твоей рукою да колыбель качать, а ты меч булатный баюкаешь!

Заискрились насмешливо в темноте чёрные глаза.

— Никак помереть боишься, не оставив ростка после себя, воин?

— Боюсь! — сознался Сван Молот. — А ты вот не боишься! Лишь войною живёшь, а могла бы матерью быть, родить сына или дочку!

— От тебя, может? — коротко рассмеялась Медведица.

— А хоть и от меня! — Он в упор смотрел, не смутился.

Она придвинулась ближе, подняла руку, осторожно коснулась его волос, щеки, по плечу погладила. Он перехватил её ладонь, крепко сжал в своей, но не почувствовал сопротивления.

— А что? — улыбка тронула её губы. — Дело говоришь, солдат!

— Не доводи до греха, девушка! — простонал Сван Молот.

Медведица положила руку ему на плечо, потянулась вперёд, прошептала в ухо:

— Я не девушка! Я воин!

А оказалась девушкой, трепетной, ласковой. А он не догадался, неистов