Ты моё проклятие - Анастасия Итрухина

Вода быстро приближалась ко мне, разливаясь по полу подвала. Ужас, который я ощутила, был настолько всепоглощающим, что на мгновение я перестала дышать. Вода, ледяная, как сама смерть, уже подступала к моим ногам, заливая мои короткие ботинки в которых я выбежала на улицу к несуществующим курьерам. Она медленно, но неотвратимо поднималась.

Ольга поднялась по лестнице, остановившись на последней ступеньке. Она обернулась, и ее лицо освещала блаженная улыбка.

– И не вздумай винить меня, милая, – бросила она напоследок. – Во всем виноват будет твой бывший муженьк-наркоман. Он тебя похитил, он требовал выкуп, а в припадке наркотического психоза затопил подвал и сбежал. А я… – она сделала паузу, наслаждаясь моментом, – а я буду где-то далеко. И буду наслаждаться тем, как Максим сходит с ума от горя и бессилия. До свидания, Золушка. Ой, не так, прощай!

Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал для меня как приговор. Я осталась одна. В полной темноте, если не считать слабый лучик лунного света из окна. С цепями на руках. И с ледяной водой, которая поднималась все выше, уже доходя до колен. Ее леденящее прикосновение парализовало. Скоро она дойдет до пояса. Потом до груди…

Я закрыла глаза, пытаясь найти в себе хоть каплю тепла, хоть воспоминание, способное отогреть душу. Но на ум приходило только лицо Максима. Его глаза, полные любви и триумфа после показа. И я знала – он отдаст все, чтобы найти меня. И это знание было и единственным утешением, и самой страшной пыткой. В какой-то момент я почувствовала, что дрож перестала бить моё тело. Согрелась? Врядли. Всплыли воспоминания о рассказах деда, как люди терялись и задержали в лесу. Угасла дрожь означала лишь одно, у тебя закончились сили бороться с холодом и ты скоро уснешь.

– Не спать, – шептала я, еле шевеля губами, – Не спи, Лада. Цепляйся за стену.

Вода уже дошла до груди. Я попробовала поднять руки, но цепь не позволила поднять их выше головы. Неужели это всё? Сейчас я либо захлебнуться, либо усну в ледяной воде, но итог один. Пытаюсь зацепиться за стену, но пальцы онемели и не слушаются. Вода ласкает подбородок, глаза слипаются, и уже даже ничего не хочется. Дедушка машет мне с солнечной поляны, нажовывая передними зубами сорваный костерок. Улыбка наползает на лицо: сейчас опять спросит петушок или курица?

– Де-да. – хриплю и погружаюсь в темноту.

Сознание возвращалось медленно, нехотя, как будто выныриваешь из густого, вязкого тумана. Первым ощущением был уже не лед, а тепло. Затем — запах. Не плесени и ржавчины, а хлорки, лекарств и чего-то безлично-чистого. Я лежала на мягкой поверхности, укрытая легким одеялом. В глаза бил ровный красный свет — от какого-то прибора.

Я открыла глаза. Потолок был белым и ровным. Я в больнице?

Облегчение, острое и всепоглощающее, промыло меня изнутри. Я была жива! Меня нашли!

Я попыталась приподняться, но тело отозвалось свинцовой слабостью. Руки были перевязаны — там, где цепь впивалась в запястья. Я лежала и просто дышала, слушая ровный писк аппарата, прикрепленного к моему пальцу. В горле першило. Но это была такая досадная мелочь. Главное - я жива!

Дверь в палату тихо открылась, и вошла медсестра — молодая, с добрым, усталым лицом.

– Максим? – прошептала я, и голос мой был чужим, хриплым. – Где Максим?

– Ваш молодой человек? Он только что уехал, – пояснила медсестра, поправляя капельницу. – Не отходил от вас почти сутки. Совсем измучился. Пообещал быстро переодеться и вернуться. Не переживайте.

Я кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Он был здесь. Все это время.

Медсестра проверила показания на мониторе и улыбнулась:

Сначала ее слова не долетели до сознания. Потом отзвучали, как эхо. И, наконец, обрушились на меня всей своей тяжестью.

– С… с кем? – я уставилась на нее, не веря своим ушам.

– С малышом, – повторила она, думая, что я просто плохо расслышала. – Беременность по анализам приблизительно четвертая неделя. Все протекает хорошо, учитывая обстоятельства. Вам повезло.

Она что-то еще говорила — про анализы, про покой, — но я уже не слышала. Мир сузился до одного оглушительного факта. Я не просто выжила. Во мне была новая жизнь. Наш с Максимом малыш. Боги даровали мне свою искру, ибо все мы дети богов.

Шок сменился странным, трепетным ужасом. Ребенок. Я буду матерью. А Максим… Он станет отцом. Мысль об этом наполняла таким счастьем, что хотелось плакать. Но следом за ней поднялась старая, дремучая тень — мои принципы, устои, вбитые с детства. «Девка честь должна блюсти до брака». А я… я не просто нарушила этот завет, поддавшись чувствам. Теперь я ношу последствия этого нарушения под сердцем.

Сказать ему? Немедленно? Радость, которую я увижу в его глазах, манила, как огонек. Но за ней тут же вставал страх. А если он… если он подумает, что это ловушка? Что я пытаюсь принудить его к браку, пристегнуть его к себе этим ребенком? Мы и так прошли через столько испытаний, наш союз только окреп. Я не хотела, чтобы он женился на мне из-за чувства долга. Из-за ребенка.

«Нет, — решила я про себя, глядя в белый потолок. — Я не скажу. Не сейчас».

Мне нужно было время. Время осознать самой. И время… подтолкнуть его к решению, чтобы оно было его собственным, добровольным, выстраданным. Чтобы кольцо на моем пальце и ребенок под сердцем стали двумя отдельными, но и желанными чудесами.

– Пожалуйста, не говорите ему. – попросила я медсестра, встретившись с недоумением в её взгляде, – Хочу сообщить в другой обстановке.

– А-а, – девушка просила, – Сюрприз, сюрприз. Хорошо, это ваше право.

В палату буквально ворвался Максим. Он был в свежей рубашке, но его лицо выдавало колоссальное напряжение — тени под глазами, резкие складки у рта. Увидев, что я смотрю на него, он замер на пороге, и все его существо будто выдохнуло разом.

– Алиса… – он произнес мое имя с такой болью и облегчением, что сердце сжалось.

Он подошел к койке, опустился на колени рядом и осторожно, словно боясь