Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

- Изабель…

- И я беременна!

Она выкрикнула это так же, как всё остальное, на той же ноте, что и про обойщика. А потом замолчала и уставилась на него. Губы у неё дрожали.

В холле стало очень тихо. Только капала вода с перил да потрескивал синеватый огонь в камине.

Генри ждал этих слов три года.

Три года он слышал, как мать спрашивает за каждым ужином: «Ну что?» Видел, как лекари один за другим выходили из спальни Адалин и разводили руками. Видел, как сама Адалин сидела у окна с очередной склянкой горького отвара и пила, морщась, до дна.

Тогда он отдал бы за эти слова что угодно.

А сейчас он смотрел на плоский живот под белым мехом и не чувствовал ничего. Нет, не так. Он чувствовал холод, медленный, ползущий от затылка вниз по спине. Будто кто-то запер за ним дверь, а он только сейчас услышал, как щёлкнул замок.

- Ты же не хотела детей, - сказал он.

- Что?

- Ты сказала на второй неделе после свадьбы. Я хорошо помню.

- Ну… так получилось! - Она всплеснула руками. - Это же радость, Генри! Наследник! Твоя мать будет счастлива! Ты разве не рад?

Он смотрел на неё и думал: почему сейчас?

- Сходи к лекарю, - сказал он. - Завтра. Пусть даст тебе отвар.

Изабель застыла.

- Какой… отвар?

- Ты знаешь какой. Избавься от него.

Она смотрела на него так, будто он ударил её по лицу. Слёзы, которые только что стояли в её глазах, вдруг куда-то делись.

- Ты сам не понимаешь, что говоришь, - медленно произнесла она.

- Понимаю. Ты не хотела ребёнка. Вот и не надо.

Генри сам слышал, как это звучит. Где-то в глубине души ему стало противно от собственного голоса. Три года он молча смотрел, как его жена плачет из-за ребёнка, которого у неё не было. А теперь сам, своими словами, требует от другой женщины от ребёнка избавиться.

Но под противным, глубже, билось другое. Горячее, отчаянное, почти радостное.

Если не будет ребёнка, ничто его не держит.

Не всё потеряно. Он может развестись. Дракон имеет право на развод, мать сама это твердила полгода. Хальды разозлятся, Совет поворчит, мать устроит скандал, от которого задрожат стёкла во всём Серебряном Доле. Пусть. Он заплатит Изабель отступное, отдаст ей этот проклятый голубой шёлк вместе со стенами. А потом поедет на границу.

Он найдёт Адалин. Мать сказала, она сгинула. Но мать ошибалась про Изабель, ошибалась про лекарей, про договор с Тейнами. Может, ошиблась и тут. Он поедет в то поместье, в ту развалину, как её ни называй. Скажет ей, что он был дураком, слепым, трусливым дураком, и что больше так не будет. Она простит?

Она ведь всегда прощала. Прощала, когда он забыл про её день рождения. Когда не пришёл к лекарю, хотя обещал. Когда уехал к Хальдам на неделю, а она стояла на крыльце. Она была мягкой. Доброй. Она плакала за закрытой дверью, но к ужину всегда выходила с улыбкой.

Простит, сказал он себе. Конечно, простит.

- Ты устал, - сказала Изабель. Голос у неё снова стал другим: сладким, ласковым, каким был в ту осень, когда мать впервые посадила их рядом за ужином. Она спустилась с последней ступеньки и подошла к нему, переступая через осколки. - Ты летел всю ночь, ты замёрз, ты наговорил глупостей. Я понимаю. Иди переоденься, а утром мы поговорим. Утром ты извинишься. И я, может быть, тебя прощу.

Она протянула руку и поправила ему мокрый воротник. Пальцы у неё были холодные. На запястье звякнули три браслета, новые, он таких не помнил. Наверняка тот самый ювелир, который больше не отпускает в долг.

- И ещё, милый. Раз уж ты здесь. Найди к утру денег для мадам Флоранс. Если она возьмётся за платье сегодня ночью, может, ещё успеет. Я хочу серебряное. Нет, голубое. С жемчугом.

Генри смотрел на неё и не слушал.

Он видел её лицо: красивое, гладкое, без единой морщинки. Губы, которые что-то говорили про жемчуг. Бриллианты на шее в полночь, когда за окном льёт дождь и никто, кроме перепуганного слуги, её не видит. Он видел её и вдруг понял, что не знает, кто это.

Чужая женщина. Глупая чужая женщина, у которой в голове одни побрякушки: обойщики, жемчуг, платья, мадам Флоранс. Он прожил с ней полгода. И за всё это время ни разу не услышал от неё ни одного слова, которое стоило бы запомнить.

- Я хочу развода, - сказал Генри.

Изабель замолчала на полуслове.

- Что ты сказал?

- Я хочу развода, Изабель. Я подам прошение в Совет клана на следующей неделе. Можешь оставить себе дом. И шёлк.

Она засмеялась.

Огонь в камине съёжился. Синеватое пламя опало, ушло в поленья и превратилось в узкую бледную полоску. Свечи в настенных подсвечниках одна за другой мигнули и стали гореть голубым. На тёмном стекле окон, прямо у Генри на глазах, поползли морозные узоры: сначала у рам, потом всё выше и выше. Вода из разбитой вазы, растекшаяся по мрамору, затянулась ледяной коркой. Ирисы в луже почернели и съёжились.

Генри потянулся к ветру. Привычно, не думая, как тянутся за мечом. В холле всегда гуляли сквозняки, он мог бы поднять их одним движением пальцев.

Ветра не было. Воздух стоял неподвижный и тяжёлый, как вода на дне колодца.

- Развода, - повторила Изабель. - Ты. Мне.

Она шагнула к нему, и Генри увидел, что её тень на полу двигается не так, как она сама. Тень была длиннее и чернее, чем должна была быть, и по краям у неё шевелилось что-то похожее на тонкие чёрные нити. Там, где нити касались мрамора, камень покрывался инеем.

Глаза у неё побледнели почти до белизны.

- Генри, Генри. - Она покачала