Отвергнутая драконом - Ия Эмдин
Потом её накрыло. Она выгнулась у него в руках, вцепилась пальцами ему в волосы и, кажется, вскрикнула. Где-то совсем рядом, сквозь шум крови в ушах, она услышала его хриплое «Адалин», почувствовала, как он прижал её к себе так, что стало трудно дышать и обожгло затылок. Жжение пробежало вниз по позвоночнику и растаяло.
Из ванны они выбрались, когда вода всё-таки начала остывать, а Аларик, по его собственному признанию, перестал чувствовать ноги. Ковёр хлюпал. Адалин накинула полотенце и, ступая по мокрому ворсу, хихикала, представляя, как утром сюда войдёт Ведда.
А потом Аларик убрал ее мокрые волосы и поцеловал её в затылок.
Адалин вздрогнула. То место, где совсем недавно горело, отозвалось короткой тёплой волной, будто кто-то провёл по нему пёрышком.
- Холодно? - спросил он.
- Нет. - Она коснулась затылка пальцами. Кожа как кожа. Чуть теплее, чем всё остальное, но после такой ванны это нормально. - Показалось.
Он не стал переспрашивать. Подхватил её на руки, вместе с полотенцем, и понёс к кровати, обходя свёртки и коробки. Свалил её в подушки, лёг рядом и натянул на них обоих одеяло.
Глава 26
Дождь шёл третий день.
Он лил на крыши Серебряного Дола, на пустые загоны для овец и на мельничное колесо, которое не крутилось с конца зимы. По двору бежала мутная река, конюх утром ругался, что опять затопило нижнюю конюшню. Генри слышал это из окна кабинета и даже не стал выходить. Что он мог сделать? Остановить дождь?
Драконы Серебряного клана управляли ветром. Ветер, по крайней мере, слушался Генри. А вот всё остальное в последнее время перестало.
В дверь постучали.
- Войди.
Вошёл Бертрам. Управляющий служил Серебряным тридцать лет, начинал ещё при отце Генри. За последние полгода он постарел лет на десять. В руках у него была кожаная папка, раздувшаяся так, что тесёмки не сходились.
- Милорд. Счета за октябрь.
- Положи.
Бертрам положил папку на стол. Папка тяжело шлёпнулась, и из неё выскользнули несколько листов.
- Это не всё, милорд.
- Что ещё?
- Мельник Ганс прислал записку. Он уходит.
- Ганс? Он работает у нас двадцать лет.
- Двадцать два, милорд. - Бертрам помялся. - Уходит к лорду Брендону. С сыновьями. Лорд Брендон ставит новую мельницу на своём берегу, ему нужны люди.
Генри откинулся в кресле и закрыл глаза.
Земли за рекой, Заречные луга, принадлежали лорду Брендону. Склады у переправы тоже. Восемь длинных каменных амбаров, где хранили зерно и шерсть со всей округи, прежде чем везти их в столицу. А ещё пристань, весовая, дорога к тракту, которую Тейны сто лет назад вымостили за свой счёт.
Три года Генри пользовался всем этим почти даром. Аренда стоила столько, что над ней смеялись соседи. Он не задумывался почему. Брендон был старым другом отца Адалин, когда-то они вместе воевали на Западном рубеже. На свадьбе Брендон напился, плакал и называл Адалин «моя девочка». Договор подписали через месяц. Генри помнил, что подписывал что-то, а Адалин сидела рядом и объясняла ему пункты.
Зерно действительно привезли к воротам. Сорок телег, свалили под навес, потому что класть больше было некуда. На следующий день пошёл дождь. Половина урожая теперь гнила под навесом, и пахло во дворе так, что лошади фыркали.
- Сколько? - спросил Генри, не открывая глаз.
- Милорд?
- Сколько мы должны, Бертрам.
Управляющий молча развязал тесёмки и стал раскладывать листы на столе. Аккуратно, по одному, как карты в пасьянсе, который не сойдётся.
- Поставщику соли. Кузнецу за подковы, он ждёт с августа. Торговому дому Мерцеля за перевозку, они теперь возят через тракт, вдвое дальше и вдвое дороже. Жалованье работникам за сентябрь, ещё не выплачено. За октябрь тоже. Храму, ежегодный взнос. - Бертрам отложил последний лист. - И столичные счета леди Изабель. Портниха, ювелир, обойщик. Обойщик прислал уже третье напоминание.
- Обойщик?
- Леди Изабель велела перебить голубым шёлком все гостиные в городском доме. Все шесть.
Генри посмотрел на цифру внизу последнего листа. Посмотрел ещё раз.
- Она с ума сошла.
Генри потёр лицо ладонями.
- Почему работники уходят? Только из-за жалованья?
- Не только, милорд.
- Тогда почему?
- Леди Адалин знала всех по именам, милорд, - сказал он. - Знала, у кого жена рожает, у кого корова пала. Сама ездила в деревню, когда в прошлом году там ходила лихорадка. Возила травы. Когда задерживали жалованье, а при вашем батюшке задерживали часто, она платила из своих денег, а потом мы с ней тихонько сводили счета. Вам она не говорила. Просила не говорить. - Он помолчал. - Леди Изабель приезжала в феврале. Велела снизить плату на четверть, потому что «для деревенских и так довольно».
Генри смотрел на счета.
Он не знал. Ничего этого он не знал. Три года он был уверен, что поместье работает само. Что так было всегда: зерно растёт, амбары полны, люди кланяются. А его жена… его бывшая жена всё это время сидела над этими же бумагами. В этом же кабинете. Пока он был в столице, в клубе, на охоте, на советах клана.
Он вспомнил, как однажды зашёл сюда поздно вечером и увидел её за этим столом. Она сидела при свече, со счётами, и подняла на него усталые глаза. Он тогда сказал: «Не порть глаза, это работа Бертрама». И ушёл спать.
Мать приехала к обеду.
Голос леди Ровены Серебряной мог перекрыть бурю. Слышно было, как она отчитывает внизу горничную за мокрые следы на паркете, потом конюха за запах во дворе, потом Бертрама за то, что тот не вышел её встречать. Бертрам как