Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

Леди Ровене было за семьдесят, но держалась она так, будто ей приходилось держать на спине весь клан Серебряных. Высокая, худая, с волосами того самого серебристого цвета, который давал имя их роду. В сером дорожном плаще, с которого капало прямо на ковёр.

- Что это за вонь во дворе? - спросила она вместо приветствия.

- Зерно, мама.

- Я вижу, что зерно. Почему оно гниёт у меня под окнами?

- Под моими окнами.

Леди Ровена посмотрела на него долгим взглядом. Потом сняла перчатки и бросила их на стол, прямо поверх счетов.

- Я встретила вчера в столице Матильду Тейн. Жену Брендона. Она была так любезна. Так искренне сочувствовала. Спросила, правда ли, что Серебряные продают западные пастбища, чтобы расплатиться с долгами. Её муж, говорит, был бы рад купить. По справедливой цене.

Генри молчал.

- Ты понимаешь, что ты наделал? - Голос матери стал тише, и это было хуже, чем крик. - Шесть веков, Генри. Шесть веков этот дол принадлежит нашему роду. Твой дед пережил войну с Ледяными. Твой отец пережил три неурожая подряд. А ты за полгода довёл всё до того, что жена какого-то пограничного лорда жалеет меня. Меня!

- Я не знал про договор.

- Ты не знал. - Она коротко рассмеялась. - Конечно, ты не знал. Ты никогда ничего не знаешь, Генри. Ты такой же, как твой отец.

Дальше Генри уже не слушал.

Он слышал эту речь раньше. Много раз, с самого детства. Менялись только подробности. «Если бы не я, ты бы провалил экзамен в Академии». «Если бы не я, тебя бы не взяли в Совет клана». «Если бы не я, ты бы женился на какой-нибудь певичке».

И всегда, всегда он старался. Учился там, где она велела. Служил там, где она велела. Ездил на те охоты, дружил с теми семьями, носил тот цвет.

Адалин когда-то мать одобрила. Не сразу и без радости, но одобрила. Винтеры были старой семьёй, пусть и обедневшей. Девушка тихая, воспитанная, хорошее приданое от крёстного. А потом прошёл год, второй, и мать начала смотреть на Адалин так, как смотрят на лошадь, которая не принесла жеребёнка.

К концу второго года мать впервые привезла в дом Изабель.

Просто на ужин. Просто дочь старых друзей, племянница лорда Хальда из Совета, какая очаровательная девушка, Генри, покажи ей оранжерею. Потом на бал, где Изабель почему-то оказалась его партнёршей во всех танцах. Потом на охоту. Потом в загородный дом Хальдов на неделю, куда Адалин «не стоит ехать, дорогая, у тебя такая слабость после последнего лек арства». Адалин осталась дома. Генри уехал. Он помнил, как она стояла на крыльце и смотрела вслед карете.

К концу третьего года мать уже не намекала. Она говорила прямо: род не может ждать, Совет клана задаёт вопросы, лекари сказали всё, что могли. Хальды согласны. Изабель согласна. Дракон имеет законное право на развод, если жена не дала наследника. Никакого позора в этом нет. Позор как раз в том, чтобы тянуть.

- …и теперь эта женщина при всех предлагает мне купить мои же пастбища! - Леди Ровена ударила ладонью по столу. Счета подпрыгнули. - Ты меня слушаешь?

- Слушаю, мама.

- Не похоже.

- Я слушаю тебя тридцать четыре года, - сказал Генри. - Можно уже и не стараться. Я знаю, что ты скажешь дальше.

- Вот как. И что же я скажу?

- Что, если бы не ты, я бы пропал. Что ты всё для меня сделала. Нашла мне Академию, место в Совете, жену. - Он взял со стола верхний лист, счёт обойщика, и протянул ей. - Вот, кстати, жена. Шесть гостиных, голубой шёлк. Пока у меня во дворе гниёт зерно, а работникам с сентября не плачено.

Леди Ровена даже не взглянула на счёт.

- Изабель из клана Ледяных. Она привыкла жить достойно. Это твоя обязанность - обеспечить ей достойную жизнь.

- Моя обязанность, - повторил Генри.

- Да. Твоя. А не моя и не её.

- Это ты её привезла. - Генри положил счёт на стол. - Помнишь? Просто ужин. Просто дочь старых друзей. Покажи ей оранжерею, Генри. Потанцуй с ней, Генри. Отвези её к Хальдам, Генри, а Адалин пусть сидит дома, у неё слабость. Ты сажала её рядом со мной за каждым столом два года подряд. При живой жене.

- А ты сопротивлялся? - холодно спросила мать. - Что-то не помню, чтобы ты сопротивлялся. Танцевал, ездил, улыбался. Тебе нравилось.

Это была правда, и от этого стало только хуже.

Ему нравилось. Изабель была красива, свежа, умела смеяться над его шутками и смотрела на него так, будто он был центром мира. Рядом с ней не надо было думать о лекарях, о жене, которая плачет за закрытой дверью. С Изабель было легко.

Ровно до свадьбы. После свадьбы смеяться над его шутками стало не нужно.

- Изабель - лучшее, что случилось с этим родом за последние десять лет, - сказала мать. - Её дядя сидит в Совете. Её кровь сильнее, чем у половины Серебряных. Она родит тебе сына, и вся эта история забудется.

- Она не хочет детей, мама.

- Что?

- Она так сказала. На второй неделе после свадьбы. Что не собирается портить фигуру раньше, чем через пять лет, а может, и через десять. - Генри невесело усмехнулся. - Ты не знала? Ну вот, теперь знаешь. Ты выгнала из дома женщину, которая три года пила всё, что ей приносили твои лекари, ради ребёнка. И привела ту, которой ребёнок не нужен.

Мать молчала. Впервые за весь разговор она не нашлась, что ответить.

Генри встал и отошёл к окну. Во дворе под дождём двое работников, последние, кто ещё не ушёл, накрывали гниющие мешки рогожей. Без толку, но накрывали.

- Я