Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Секретарь ушел. Мы остались в приемной. На стене висел портрет старого короля, писанный маслом, и я поймала себя на том, что считаю на нем пуговицы. Дверь открылась.

— Илана, — сказал Маркус, и голос у него был мягкий, почти отеческий. — Роан. Ларс. Проходите.

Я вошла первая, положила саквояж на стул у двери и не села. Маркус стоял за столом, руки сложены на груди, и я впервые за десять лет посмотрела на него не снизу вверх.

Платок Роана пах чужими духами, и я положила его в карман передника, чтобы не видел никто, кроме меня.

Утро началось с того, что сломанная дверь в спальню первого этажа не закрывалась до конца. Я вставила плечом в щель, прижала ладонью косяк, почувствовала, как дерево скрипит по штукатурке. Дверь была старая, дубовая, с выбитым клином. Ее когда-то сорвали с петель, когда забирали прежнюю хозяйку. Я нашла клин в подвале, обтесала ножом, вбила молотком в гнездо. Теперь дверь держалась. Я заперла ее на ключ, ключ повесила на гвоздь под рубашкой Олли. Это было мое первое утреннее дело.

Второе — записка.

Она лежала под подошвой у порога, без конверта, без печати, с одним именем: Илана Форд. Я узнала почерк Маркуса, его мягкий наклон, его длинное тире. Записка была короткой: целительская клятва привязана к дворцовой лечебнице. Лечение драконьих ожогов вне ее стен карается отзывом лицензии. Палата уведомляет. Подпись: советник Дейн.

Я прочитала дважды. Потом сложила вчетверо и спрятала в карман, под платок. Если Роан увидит, он решит, что я должна отступить. Если увидит Марта — решит, что меня можно жалеть. Я не хотела ни того, ни другого.

Нора принесла чай, поставила три чашки. Крайняя опять стояла криво.

— Ты сегодня какая-то серая, — сказала Нора. — Плохо спала?

— Нормально.

Она посмотрела на меня так, как будто я сказала неправду, но переспрашивать не стала. Налила мне первой. Я взяла чашку и обхватила ладонями — руки были холодные.

Роан вошел в кухню без стука. Цепь на его груди была пустая, печать остыла, он переоделся в чистую рубашку, но без жилета. Без жилета он казался тоньше. На скулах синева, лопнувший сосуд в правом глазу. Он положил на стол передо мной медный браслет № 2 — с еловой ветвью, звездой и тремя точками — и отодвинул его к моей руке.

— Я подумал, — сказал он, — что он должен лежать у тебя.

— Почему?

— Потому что это твой реестр. И потому что я не хочу, чтобы он лежал у меня в кармане, когда придется показывать его Ларсу.

Я взяла браслет. Он был теплым, будто его только что держали в руке. Я положила его в жестяную коробку под люком, рядом с остальными одиннадцатью. Крышка закрылась с сухим щелчком.

Роан сел напротив. Браслет на его запястье — детский, с обожженным узором, его собственный — был перевернут внутренней стороной наружу.

— У тебя есть что сказать мне? — спросил он.

Я молчала. Записка жгла мне бедро через ткань кармана. Если я покажу ее, он скажет, что я не должна была выходить из дома. Если не покажу — решу все сама.

— Нора, — сказала я. — Выйди.

Нора посмотрела на меня, потом на Роана, потом поставила чашку и вышла. Дверь кухни закрылась.

Я вытащила записку из кармана, развернула, положила на стол между нами. Он прочитал, не дотрагиваясь.

— Маркус, — сказал он.

— Да.

— Он торопится.

— Он боится.

Роан поднял глаза. В них не было ни злости, ни удивления. Только та усталая ясность, которая появляется у людей, когда они давно знают, что их продадут.

— Ты не будешь это скрывать? — спросил он.

— Нет.

— Тогда что ты будешь делать?

— Лечить детей.

— Против клятвы.

— Против клятвы.

Он встал, прошел к окну и посмотрел во двор, где Марта развешивала белье. Спина прямая, плечи развернуты. Шрам от лопатки к пояснице был виден даже через рубашку — тонкая белая линия, похожая на стежок.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал он, не оборачиваясь. — В палату. Сегодня.

— Ты потеряешь третье право печати.

— Да.

— Ты станешь частным лицом. Без голоса в совете. Без должности. Без права вернуться.

— Да.

— Ты уверен?

Он обернулся. У него в глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не решимость. Просто тихая ясность человека, который наконец понимает, что он делает.

— Уверен, — сказал он. — И я прошу тебя не убирать записку.

— Я не убираю.

— Хорошо.

Я сложила записку и положила обратно в карман. Потом подошла к нему и положила руку ему на локоть — коротко, тяжело, как он клал руку на плечо Ларсу.

— Спасибо, — сказала я.

Он ничего не ответил. Его рука под моей ладонью не отстранилась.

За окном Марта снимала белье. Сломанная дверь в спальню первого этажа держалась на новом клине. В жестяной коробке под люком лежало двенадцать браслетов, и один из них был мой.

К полудню нужно было спустить в подвал два мешка с крупой и перемыть посуду после обеда. Я закатала рукава по локоть, надела старый фартук Норы, потому что свой передник пропах лавандой и чужими чернилами. Вода в корыте была ледяная, я плеснула в нее кипятку из котла, пар застрял в волосах. Я привыкла: целительские руки нельзя держать в тепле, если на кухне грязно.

Я мыла миску за миской и слушала, как в сенях кто-то возится с замком. Звук был слишком ровный, слишком тяжелый, будто кто-то подпирал дверь плечом и пробовал ключ не той стороной. Я вытерла руки о фартук и выглянула.

На пороге стоял мальчик лет девяти, в куртке не по размеру, с чужой котомкой за спиной. Лицо знакомое: один из младших, кого привозили из соседнего приюта на зиму. Я помнила его по прозвищу — Рыжик, потому что волосы рыжие, а не медные.

— Там пришли, — сказал он, глядя в пол. — Двое. В плащах. Спрашивают хозяйку.

— Какого дома?

— Нашего. Говорят, от Вейсс.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь. В кармане передника лежали записка Маркуса, платок Роана с чужими духами, протокол Ларса, подписанный ночью против нас обоих. Я переложила все в кожаную папку, которая висела на поясе, и вышла в сени.

У крыльца стояли двое. Один — высокий, в сером плаще с серебряной застежкой, с холодным лицом человека, который привык считать чужие долги. Второй — пониже,