Темнейшее искусство - Карина Халле
— Сейчас погашу свечу, — говорит сквозь зевок.
— Будить не буду, — обещаю.
Она поднимает руку, заправляет прядь моих волос за ухо; такой обычный, такой нежный жест — кажется, будто сердце тоже пронзили ножом. Закрываю глаза: смотреть на неё невыносимо, а ведьминское зелье, которым намазала спину, тянет на дно; последняя мысль — нужно выяснить три вещи: что я сделал за потерянный месяц, что она сделала с собой сегодня ночью и кого заставлю ответить за то и другое.
Или, может, четыре.
Когда я умер, куда я попал?
Глава
двадцать третья
САТУРНА
Рано. Сквозь окно просачивается ровно столько первого мутно-серого света, чтобы понять: ночь я пережила.
Медленно прислушиваюсь к телу. Чувствую себя при смерти — иронично. Шея болит: всю ночь толком не лежала на подушке, ступни — два холодных камня на концах ног. Внутри измотана до самой сути, сердцем и душой, словно цена некромантии постепенно меня настигает, словно, вернув ему жизнь, я потеряла немного своей.
Какое-то время не двигаюсь, обдумываю. Бабушка никогда не говорила о цене настоящей некромантии. Гримуар не объясняет. Ни в одной прочитанной книге не встречала, хоть где-то сведения наверняка есть, хотя бы догадки. Была бы ведьмой получше, наверное, знала бы. Точно знала бы, какую цену заплачу за его воскрешение. А пока могу только следить за признаками. Может, отняло десять лет жизни. Двадцать? Пятьдесят? Не запущены ли теперь тикающие часы, отсчитывающие остаток?
Осторожно поворачиваюсь: Баз на боку, лицом ко мне, крепко спит. Его голова целиком на подушке, вот почему моя не поместилась. Цвет лица лучше. Не то чтобы хороший: он похож на человека, который потерял много крови и ещё приходит в себя, — но лучше. В предрассветном свете шрам на горле — тонкая бледная линия, совсем не вчерашний саднящий валик. Баз дышит ровно. Прежде не видела его спящим, и, несмотря на всё пережитое, он совершенно прекрасен. В нём сейчас есть что-то юное: все резкие линии сгладились, черты мягко вылеплены. Кажется умиротворённым.
Он жив и в моей постели.
Большего я и желать не могла.
Несколько минут лежу, всё смотрю, как он спит, пока не понимаю: наверное, это неуместно и даже жутковато с моей стороны. Осторожно встаю, суставы громко скрипят в тишине комнаты.
Боже. Скрипящие суставы? Неужели я и правда постарела за ночь?
К этому вопросу добавляется внезапное желание пописать.
Туалет сейчас нужен больше почти всего на свете, кроме ванны, которую некогда принять, еды, которую некогда съесть, и восьми полных часов сна в постели без воскрешённого профессора.
Уборная в конце коридора; к счастью, он пуст. В этот час все, кому хватает ума спать, ещё спят.
На самом деле хочется ванны, но сегодня некогда, приходится обойтись тряпицей для мытья; холодная бодрящая вода немного возвращает ощущение, что я человек.
Конечно, мысли переходят к Базу в ванне. А тут ещё прошлой ночью впервые увидела его без рубашки: глупо, ведь в какой-то момент он был во мне. И всё же тело у него — загляденье, если отвлечься от крови и колотых ран на спине: широкие плечи, узкая талия, такое сложение, о котором женщина могла бы думать очень долго при куда лучших обстоятельствах.
Снова плещу водой в лицо, сильнее. Сейчас не время для похотливых мыслей, особенно когда, похоже, Баз совсем не помнит ни поцелуя у морской стены, ни нашего соития на кладбище. Многое нужно распутать: кое-чего ему, может быть, лучше не знать, а кое-что, наверное, следует — например, как мы наткнулись на Карантиса и загадочного мужчину в коридоре.
Но этим займёмся, когда придёт время. Не скажу, что знаю, каково умереть и вернуться, но, чувствую, Базу нужно всё усваивать постепенно. Вообще-то и мне тоже.
Расплетаю свободную косу, в которой спала, прочёсываю пальцами, пока волосы не ложатся волнами на плечи. Женщина в зеркале над тазом не совсем мне знакома. Впалость у скул настоящая, и на днях её точно не было. Цвет под глазами слишком уж близок к небу Кровотечения. Губы белые, обветренные. Возможно ли, что спасение База стоило мне красоты? Если да, сейчас я не могу придавать этому значения, не могу и сожалеть. Я тщеславна, но не настолько, чтобы считать, будто спасать его не стоило.
Вернувшись в комнату, нахожу База на полу.
Не совсем на полу: скорее наполовину свесился с кровати, ноги запутались в одеяле, плечо на ковре. Лицо бледно-серое, рот открыт, в груди хрипит дыхание.
Ахаю, закрываю дверь, пересекаю комнату, опускаюсь рядом на корточки.
— Баз? — шепчу. — Ты в порядке?
Осторожно кладу ладонь на спину. Голая кожа холодная, очень холодная. Под рукой тяжёлое сиплое дыхание, он почти задыхается, но чем дольше держу, тем длиннее становятся вдохи, пока снова не звучат нормально.
Потом остальное тело с глухим стуком падает на пол так, что комната содрогается.
— Баз!
Стонет, садится, растерянно смотрит на меня, волосы взъерошены. Золото глаз поблёкло, потемнело.
— Почему я на полу?
— Не знаю. Ты мне скажи.
— Я не… — Он умолкает, проводит ладонью по глазам.
— Тебе приснился кошмар?
— Ничего не помню. Спал. Теперь здесь. Должно быть, скатился с кровати.
— Возможно. Или пытался встать. Давай помогу вернуться в постель.
Кивает, позволяет помочь. Снова тяжелее, чем ожидаю, даже теперь, когда живой. Вместе поднимаем его, усаживаем на край матраса с наброшенным на плечи, словно плащ, одеялом; дыхание, кажется, нормальное, кожа снова обычного чуть загорелого оттенка. Янтарь глаз светится.
Но нет… глаза всегда словно светились, но не буквально. Это другое. Будто их осветило…
Опускаю взгляд, несколько раз моргаю.
В утреннем свете едва видна светящаяся линия. Идёт откуда-то из-за моей грудины куда-то за его грудину, жёлто-зелёная. Цвет вчерашнего электричества и сигил в круге.
Линия светится изнутри.
Между нами в воздухе провисает мягким завитком. При выдохе База на полсекунды вспыхивает ярче, снова успокаивается. Наклоняюсь к нему — чуть толще. Отклоняюсь — будто тоньше.
— Баз…
— Что? — спрашивает. Понимаю, всё это время он растерянно смотрел на меня.
Показываю на линию.
— Ты это видишь?
Смотрит туда же, куда и я.
— Что вижу?
— Это. — Провожу рукой по воздуху между нами, ладонью вверх. Линия обтекает руку, как вода, за ней смыкается. — Между нами световая линия. Словно бледное электрическое зелёное свечение.
Внимательно смотрит на лицо, будто проверяет, в своём ли я уме, потом в пространство между нами — для него пустое. Вдыхает; ноздри раздуваются, словно пытается что-то распознать.
— Ничего не вижу. Но чувствую запах.
— Запах?
— Озон.