Темнейшее искусство - Карина Халле
— Тогда что это?
Приподнимает бровь.
— Думал, ты мне расскажешь, ведьма.
— Не знаю. Никогда такого не видела. И не думаю, что слышала.
— Что ж, явно какая-то связь. Между тобой и мной. Возможно, так бывает, когда возвращаешь кого-то из мёртвых. Возможно, становитесь… привязанными друг к другу.
Встаю, отхожу через комнату так далеко, как могу. Зелёная светящаяся линия чуть слабеет.
— Как себя чувствуешь? — спрашиваю.
— Хорошо. Почему ты там? От меня пахнет?
— Проверяю. Цвет немного поблёк. Любопытно: стоит подойти… — Иду обратно, цвет густеет. — …становится сильнее. — Снова сажусь на кровать, хватаю за руку. Цвет насыщен до предела, энергию почти можно ощутить. — А сейчас как?
Обдумывает.
— Лучше, вообще-то. Лучше, чем когда ты была в другом конце комнаты.
— У меня есть теория, — задумчиво говорю.
Выпрямляется.
— О, люблю теории.
— Когда вернулась из уборной, тебе было хуже. Меня не было… не знаю, недолго. Минут двадцать? Ты лежали на полу, тяжело дышал, а когда я положила на тебя руку, всё прошло. Ты пришел в норму.
— Исходное состояние, — рассеянно произносит он. Долго смотрит на меня, губы сжимаются в тонкую линию. — Это нехорошо. Значит, чем дальше ты от меня, тем хуже мне будет.
— Угу.
— Ты были всего-то в конце коридора, а я практически вывалился из кровати.
— Знаю.
Наклоняет голову, лоб морщится от тревоги.
— Как далеко тебе сегодня нужно идти?
Последние несколько минут притворялась, будто этим утром у меня не будет занятия с Ренатой.
— История у Ренаты. На втором этаже, час или около того. Пропускать нельзя. Если меня не будет на занятиях в ту же неделю, что и тебя, это ведь наведёт на мысли, разве нет?
Кивает.
— Тогда нужен план.
— Наверное, могу уйти пораньше…
Фыркает.
— Уйти с занятия Ренаты пораньше? Она насадит твою голову на пику. Нет, давай подумаем.
Составляем план. Шаткий, но другого нет. Он скажет Карантису — тот его начальник, — что в выходные подхватил в Сольяно тяжёлый грипп, слёг, в понедельник пропустил занятие, потому что был слишком болен. Попросит уменьшить нагрузку на время выздоровления, так что останется в школе: должен остаться, иначе связующая нить перестанет действовать. По крайней мере, мы так предполагаем. Знаю только: если он уедет в Сольяно, а я останусь, не думаю, что выживет. Можно ли умереть дважды? Проверять не хочу.
— Хорошо, а пока я на занятии, где будешь ты?
— Пойду в преподавательскую.
— Далековато от того места, где буду я.
— Всё будет хорошо, — говорит так, словно знает. — Болезнь — моё прикрытие. Если начну падать и странно дышать, никто не придаст значения, разве что станут надевать рядом со мной чумные маски. К тому же в преподавательской люди. Если опять придут за мной, будут свидетели. — Пауза. — И не могу вечно сидеть в этой комнате. Ты знаешь.
Знаю. Просто мне это не нравится.
— От преподавательской до аудитории Ренаты примерно столько же, сколько отсюда, — говорю. — Но обещай по возможности оставаться в постели, хотя бы поначалу. Нужно восстановить силы. Поспать.
В ответ ворчит.
— Обещаешь? — добавляю.
Ещё ворчание.
— О, погоди, — говорю. — Ты сказал, пойдёшь к Карантису?
— Рано или поздно должен. Он мне платит. Почему?
Глубоко вдыхаю, рассказываю, что мы подслушали, прячась в коридоре в ночь Испытания Завесы. Потом — о вспышках, увиденных, когда взяла его за руку после смерти. О том, что он был где-то с Карантисом и вёл с ним какой-то горячий разговор.
— Почему не рассказала раньше? — спрашивает, когда заканчиваю.
— Уж прости, но, если ты не заметил, после возвращения человека из мёртвых приходится много чего собирать по кусочкам.
— Справедливо, — кивает он, мрачноватый. — Что ж, буду всё это иметь в виду.
— То, что Карантис может удивиться, увидев тебя живым? Тебя не тревожит, что он снова в буквальном смысле ударит ножом в спину?
— О, тревожит, — натянуто улыбается он. — Но что-нибудь придумаю. По крайней мере, если опять попытается убить, точно будем знать: это он.
— И будем знать, что исследование опасно приблизилось к чему-то, в чём он замешан.
Какое-то время думаем. Неужели это действительно Карантис? Если кто в Мортис подходит на роль злодея, так он. Чувствую, этот человек успел сделать что-то ужасное, прежде чем осчастливить собой здешние залы. О его прошлом ничего не знаем.
— Ещё одно, — говорит Баз. — Защитные чары вокруг кровати. Вчера ты сказала, никто не видит того, что вы на неё положили. Я считаюсь положенным?
— Пока нет.
— Тогда положи меня, пожалуйста.
— Откинься, — говорю.
Слушается, ложится на подушку. Опускаюсь на колени рядом на матрас, кладу ладонь на грудь, прямо на грудину, чувствую сердцебиение — хотя бы оно в норме, — произношу слово на бабушкином наречии со значением «моё, чтобы скрывать». У ладони на миг вспыхивает жёлтая зелень, достаточно ярко, чтобы глаза База её уловили, хоть саму связующую нить он и не видит, потом успокаивается.
— Теперь в ней, — говорю.
Теперь он под чарами.
— И всё?
— Всё. Останешься на кровати — никто не увидит. Сойдёшь — и снова окажешься профессором, застигнутым в комнате студентки.
— Принято к сведению.
Убираю ладонь с груди, иду к шкафу выбирать платье. Беру сине-зелёное и даже не пытаюсь прикрыться. Сейчас всё равно, увидит ли, как раздеваюсь догола.
Но, как истинный джентльмен, он отворачивается к стене.
Надеваю бельё, потом платье и сапоги, наполовину опираясь на стену, чтобы не свалиться. Закончив, выгляжу настолько прилично, насколько сегодня возможно.
— Осторожнее, — говорит, всё ещё отвернувшись. Учтивость милая, хоть в чём-то и хочется, чтобы посмотрел. Может, вспомнил бы, что мы спали вместе. То, что кладбищенское свидание так и не всплыло в памяти, немножко обидно.
— Это ты осторожнее, — отвечаю. — И оставайся на кровати, спи сколько сможешь.
— А если понадобится в уборную?
Смеюсь.
— Ты большой мальчик, уверена, разберёшься.
Потом беру сумку, ухожу.

Добравшись до второго этажа, где аудитория Ренаты, замечаю: связующая нить тоньше, чем в спальне. Не хрупкая, но заметно тоньше, словно цвет разбавили. Больше чувствую её в груди, чем вижу. Гудение, чуть не совпадающее с моим пульсом.
Авелин на наших обычных местах. Едва поднимает взгляд, понимаю: наверное, выгляжу действительно ужасно. Брови ползут к потолку, лицо всё в тревоге и чём-то ещё. Может, раздражение: её держат в неведении, а она этого не любит.
Прохожу мимо стола Ренаты, надеясь, что не посмотрит, не задаст вопросов, которые хочет задать Авелин; но она смотрит в книги. Сегодня её обычный запах особенно силён: сладкая сирень поверх чего-то старого; внизу сальная нота, как от