Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Целительница Форд? — спросил высокий.

— Хозяйка приюта Вейн, — ответила я. — А вы кто такие будете?

— Дом Вейсс прислал поверенного проверить условия опеки. У нас предписание осмотреть детей и забрать тех, кто подходит под родственную опеку. Двое подопечных числятся в наших документах.

— У вас нет документов на моих детей.

— У нас есть документы, выданные прежней хозяйкой. Подпись и печать приюта Вейн. Мы пришли не спорить. Мы пришли забрать.

Я посмотрела на блокнот в его руках. Три строчки уже превратились в пять. Он писал быстро и аккуратно, как пишут люди, привыкшие к тому, что их записи имеют вес.

— Покажите бумагу, — сказала я.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Я развернула. Копия старой описи приюта за тот год, когда Вера Тарн еще числилась хозяйкой. Подпись была ее, почерк я узнала: те же мягкие тире, та же длинная петля на букве «д». Но печать была новая — герб дома Вейсс, оттиснутый по левому краю.

— Эта печать свежая, — сказала я. — Документу три года, а печать вчерашняя.

— Это не имеет значения, — сказал высокий. — Подпись подлинная. Дети значатся в описи. Мы забираем их по решению совета.

— У совета нет решения. Решение будет завтра утром.

— Завтра утром будет поздно.

Я сложила лист обратно и не отдала. Он потянулся, но я убрала руку за спину. Блокнотист записал еще одну строчку.

— Если вы не отдадите детей добровольно, — сказал высокий, — мы вернемся с городской стражей. Вы целительница без подтвержденной свободы. У вас нет права держать чужих подопечных против воли рода.

— Этот дом — не против воли рода. Этот дом — против воли дома Вейсс.

Он посмотрел на меня так, как будто я сказала что-то смешное. Потом перестал улыбаться.

— Тогда до завтра. Утром мы будем здесь с указом.

Они ушли. Блокнотист записал последнюю строчку, захлопнул блокнот и пошел следом, не оглядываясь. Я стояла на крыльце и держала чужой документ в руках. Ветер с кряжа бил в лицо, холодный, пахнущий хвоей и железом.

За моей спиной скрипнула дверь.

— Я слышал, — сказал Роан.

Он стоял в дверях кухни, без плаща, в одной рубашке. На скулах синева, лопнувший сосуд в правом глазу. В руке у него была кружка с чаем, но чай он не пил. Он смотрел на документ в моей руке.

— Дай сюда, — сказал он.

Я отдала. Он развернул, прочитал, сложил обратно.

— Ты не отдашь детей, — сказал он.

— Нет.

— Тогда я пойду с тобой в палату. Сегодня.

— Ты потеряешь третье право печати.

— Я знаю.

Я забрала у него кружку. Чай остыл, стал горьким. Я выплеснула его за крыльцо и вернула кружку.

— Тогда допивай горячий, — сказала я. — И давай саквояж. Я возьму браслеты и протокол Ларса. Ты возьмешь эту бумагу и свою печать.

Он посмотрел на свою грудь. Цепь была пустая. Печать остыла. Он поднял руку и положил ладонь туда, где раньше висел металл.

— Печать уже не действует, — сказал он. — Я ношу ее по привычке.

— Тогда сними.

Он снял цепь через голову. Печать легла ему в ладонь — медная, с вытертым гербом, холодная. Он положил ее на перила крыльца, рядом с моей кружкой.

— Если я войду в палату как инспектор, — сказал он, — меня остановят на пороге. Если я войду как свидетель, меня впустят. У свидетеля нет печати.

— У свидетеля есть голос, — сказала я. — И спина.

Он промолчал. Потом кивнул.

— Собирай детей, — сказал он. — Я побреюсь и надену жилет. Через час выходим.

Я вошла в дом. В сенях пахло хлебом и лавандой. На полке под зеркалом лежала серебряная пластинка реестра двенадцати имен. Я взяла ее, завернула в чистую тряпицу, положила в саквояж. Сверху положила жестяную коробку с браслетами. Поверх коробки — протокол Ларса, подписанный ночью против нас обоих. Саквояж стал тяжелым.

Нора выглянула из кухни.

— Ты куда?

— В палату. С детьми.

— С какими детьми?

— Со всеми.

Она посмотрела на саквояж, на мои руки, на мое лицо. Потом сняла фартук, надела чистую кофту и пошла за мной.

— Я пойду с тобой, — сказала она. — У меня сын в этой описи.

Я не стала спорить. В спальне первого этажа я разбудила Тису, помогла ей надеть чистую рубашку. Олли уже сидел на кровати, без сна, ждал. Я повязала ему на шею платок Роана — тот самый, с чужими духами — чтобы прикрыть ожог, который расплылся к локтевому сгибу. Мальчик не сопротивлялся. Он только посмотрел на меня так, как будто хотел что-то сказать, но не мог.

— Спасибо, — сказал он. Тихо, как вчера.

Я кивнула и взяла его за руку выше локтя. Рука была горячая, пульс быстрый.

— Пойдем, — сказала я. — Нас ждут.

За окном кричали галки. Ветер с кряжа нес запах железа, хвои и холодной золы. На крыльце Роан стоял в жилете, без печати, с бритой щекой и документом дома Вейсс в руке. За его спиной Марта запирала калитку на тяжелый замок.

Я вышла последней, с саквояжем на плече. Сломанная дверь в спальню первого этажа держалась на новом клине. В жестяной коробке под люком остался только платок, который я переложила Олли на шею. Записка Маркуса лежала в кармане передника, сложенная вчетверо, жгла мне бедро через ткань.

Я понимала: если я войду в палату с этим саквояжем, обратного пути не будет. Это и было нужно.

До палаты мы шли молча. Роан нес саквояж, я вела Тису за руку, Нора шла позади с Олли на руках, потому что он не мог идти быстро: ожог к локтю жгло, и он прижимал больную руку к груди, закутанную в платок Роана. Ларс Вельт ждал нас на углу Малой и Каменной, в новом кафтане, с папкой, перевязанной тесьмой. Он посмотрел на Олли, на мое лицо, на Роана без печати, и ничего не сказал. Только открыл папку и показал мне список: двенадцать имен, переписанных его почерком, с пометкой о совпадении ожогов.

— Я подам это как свидетель, — сказал он. — Если палата примет.

— Примет, — сказала я. — Или не примет, и тогда мы подадим в малый совет.

Мы вошли в приемную палаты в девять без четверти. Секретарь за столом узнал Роана, встал, хотел что-то сказать, но Роан прошел мимо, не останавливаясь. Я за ним, с Тисой, Нора с Олли, Ларс замыкал. Нас не остановили. То ли не успели, то ли не посмели.

Маркус ждал в