Пламя - Наталия Джастер

Крики отдавались в ушах, звуки суматохи затопили зал. Рев, бьющаяся посуда, обутые в тяжелые сапоги ноги, мчащиеся ко мне. Мое имя гремело над столом. Люди визжали в тысяче разных октав, с тысячей разных акцентов, обращаясь ко мне под тысячей разных имен.

— Бриар!

— Дочь!

— Принцесса!

Этот гвалт напомнил мне о тех моментах, когда мы с матушкой представали перед народом, когда она стояла рядом со мной на террасе, возвышающейся над горожанами. Бесчисленные лица смотрели вверх и кричали, приветствуя нас, пока объединенный рев не затапливал королевство.

Вот только те приемы были радостными. А этот — нет. Напротив, это возгорание было бурным, лихорадочным и удушающим.

Я не могла дышать. Схватившись за шею, я кашляла и хрипела, пытаясь глотнуть воздуха. Горячие кочерги кололи мое горло, алое продолжало литься из меня и пачкать мои руки, а вкус ошпаренной плоти атаковал мой язык.

Посреди этой пандемонии завизжал, а затем зарыдал ребенок.

— Колючка Бриар!

Еще громче знакомый мужской голос проревел: — Бриар!

Этот голос. Я знала этот голос.

Отточенный, как кинжал. Бесценный, как шелк.

Обычно этот тембр был обходительным, гладким и чувственным. Но не сегодня. В этот вечер он сотрясал стропила. В мгновение ока, слишком быстром для человека, источник этого мужского тона материализовался в дюймах от меня.

Мощные руки подхватили мое тело прежде, чем я упала. Ароматы янтаря и ветивера ворвались в мои ноздри. Сильные руки обвили мою талию, не давая мне упасть, и чувство безопасности притупило часть агонии.

— Уведите его отсюда! — приказал этот голос группе женских силуэтов, одна из которых подхватила с пола крошечную, извивающуюся фигурку. Пока женщина выбегала из зала с маленькой фигуркой — плачущим ребенком — еще больше теней металось туда-сюда в моем поле зрения.

Мир закружился, когда мои ноги оторвались от земли. Эти сильные руки подхватили меня и прижали к стене из мышц. На мгновение я воспарила, а затем обмякла на этой твердой груди, чье неистовое сердцебиение колотилось о мою щеку.

Мои руки и ноги болтались, как бесполезные вещи. На миг раздражение затмило боль. Мне не нравилось быть бесполезной; проклятье, я умела ходить!

Но когда я дернулась, чтобы вырваться, огонь пронзил мои конечности. Я содрогнулась, вдыхая запахи его кожи, его одежды и его прерывистого дыхания. В одно мгновение хватка шута рассеяла мои сомнения.

Безопасно. С ним я была в безопасности.

Но было больно. Было так больно.

Моя голова упала ему на грудь, и внезапно мы уже двигались, мчась через комнату. Двери распахивались. Он двигался как ураган, прорываясь сквозь всё и всех, кто попадался нам на пути. Нас преследовали крики и десятки шагов.

— Бриар, — повторял он; слово скользило по его языку, пронизанное паникой. — Я держу тебя, любовь моя. Я держу тебя. Останься со мной, Сладкая Колючка.

Раз уж он держит меня так крепко, куда мне еще деваться? Где бы мне еще хотелось быть?

Нигде. Никогда.

Мой спаситель мчался вперед, казалось, целые мили. Внезапно стены сжались, погружая нас во тьму.

Несмотря на свои мольбы, шут держал меня так, словно я могла испариться в его руках. Испугавшись, что он может оказаться прав, я впилась ногтями в его плечи. И все же моя энергия иссякала, пламя поглощало меня, смешиваясь с послевкусием крови.

Кровь красная, как алый. Этот цвет был таким же насыщенным, как и кое-что еще, ускользнувшее из моей памяти. Некий смутный предмет, который, тем не менее, был мне бесконечно дорог.

Что-то драгоценное.

Наконец пламя угасло. Жар покинул мое тело.

Но когда это произошло, другое ощущение завладело мной, замораживая до костей. Внезапный озноб сковал суставы, вытягивая тепло из всех мест, которые когда-то обжигали мою кожу; мороз проникал в меня от лба до ступней.

Там, где раньше мне было жарко, мое тело теперь тряслось по новой причине. Мою плоть кололо так, словно я была заключена в глыбу льда.

Холод. Все было таким холодным.

Видения парили передо мной, как пылинки. Красные ленты, обвивающие мои запястья. Пшеница, колышущаяся на ветру. Короны, падающие с выступа замка и разбивающиеся на миллион золотых осколков. Ветвь дубового дерева. Розовые шипы, охваченные огнем, но никогда не увядающие.

В какой-то момент я начала биться. Отчаянно желая дотянуться до этих образов и прикоснуться к ним, поймать их до того, как они исчезнут, я билась о гору одеял.

Пальцы вцепились в мои руки, мягко, но твердо. Они пытались унять мои движения, пытались успокоить меня.

С кряхтением я взмахнула рукой в воздухе. Кто бы это ни был, моя ладонь с громким шлепком ударила кого-то по лицу. Затем мои глаза закатились, тьма поглотила меня в своей пасти.

Пока я ворочалась, образы менялись, проступая чуть яснее. Пальцы, перебирающие струны лютни. Руки, подтыкающие одеяло мне под подбородок. Платиново-серые глаза отца и ржаво-рыжие локоны матушки.

Ее голос просочился внутрь, сдавленный невыплаканными слезами. — Я здесь, моя дорогая. — Мягкие руки перебирали мои волосы. — Я здесь.

Затем последовал другой тенор, мальчишеский и детский. Он пел песню, его тон был похож на звон металлического колокольчика.

После этого разворачивалось все больше слов и речей, и каждая из них умоляла меня бороться, проснуться.

Пожалуйста, Бриар. Не покидай нас. В конце концов появились незнакомые интонации. Приглушенные тона долетали до меня фрагментами, один из них был резким и официальным, но сострадательным. Каждый срочный вопрос и осторожный ответ накладывались друг на друга, некоторые из них становились громче.

— Лихорадка. Озноб.

— Она горит.

— Довольно сильная воля.

— Это уже должно было ее убить.

— Никто не в состоянии вынести столько…

— Ей нужно… очистить инфекцию…

— Запасы противоядий… похоже, были испорчены…

— Мы ничего не можем сделать… мы должны связаться… обратиться за помощью.

— Она умрет…

Последнее заявление было прервано, сменившись звуком кого-то, пытающегося отдышаться. Я моргнула, глядя на суматоху, на размытые пятна движения, где высокая мужская фигура прижала к фасаду другую стройную фигуру высоко над землей, одна вздутая рука удерживала последнего, чьи конечности болтались.

Вокруг первого зароилось еще больше фигур, призывая его «успокоиться». Когда мой рот открылся, очередная волна черноты поглотила меня.

Время потеряло всякий смысл. Оно потеряло всякую форму и субстанцию.

Но всякий раз, когда я шевелилась, он был рядом. Громче любого другого звука, этот мужской тембр шептал, удерживая меня на плаву. Всегда рядом. Никогда не уходя. Каждое движение его голоса ощущалось как ласка, а прикосновение его пальцев, когда они сжимали мои собственные, казалось обещанием, его постоянная близость была сродни щиту или тени.