Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

Лейла.

Она меняла Малика — смягчала его, как когда-то Кора смягчила Матиаса. Превращала его в кого-то, кого я не узнавал. В кого-то доброго.

Грудь сдавил незнакомый прежде ужас. Сердце бешено заколотилось от осознания.

Малик хочет меня уничтожить.

Его образ в моём сознании исказился, и преданный, жадный до знаний ученик, которого я вырастил, превратился в зловещую фигуру, окутанную предательством. Его невинность была маской. Ложью. Под ней он уже точил свой клинок.

И если я не потороплюсь, он меня погубит.

Я потянулся к Алине и стиснул её в объятиях, прижимая к себе и покачивая, словно пытался таким образом обрести равновесие.

— О, моя возлюбленная Алина, — пробормотал я прерывисто дыша. — Где бы я был без твоих мудрых советов? Ты открыла мне глаза. Теперь я всё вижу.

— Я рада, что теперь ты видишь всё ясно, — произнесла она медовым от торжества голосом. — Пока ещё не слишком поздно.

Но тут новая мысль поразила меня словно молния.

Я напрягся.

Отстранившись от неё, я с внезапной решимостью встретился с ней взглядом.

— Мне нужно поговорить с Маликом. Наедине.

— Да, — выдохнула она, и её глаза ярко вспыхнули в предвкушении. — Ты должен спешить — пока он не ударил первым.

Я резко развернулся и стремительно вышел, чувствуя, как под кожей разгорается пламя мести.

Поместье Малика возвышалось в тихом сердце Лондона, окутанное атмосферой изысканности и могущества. Высокие железные ворота украшала вьющаяся золотая филигрань, а за ними в идеальной симметрии раскинулись ухоженные сады — лаванда, розы и наперстянки полыхали буйством красок. В центре шумел фонтан, мраморные фигуры которого навечно застыли в танце мифа и великолепия.

Дом стоял в конце длинной дорожки, гордо белея на фоне темнеющего неба. Вход обрамляли богато украшенные колонны, а каменный фасад покрывала искусная резьба — безупречный, величественный, гостеприимный.

Вход в поместье Малика был настоящим шедевром мастерства — роскошный портал из красного дерева, окрашенного в глубокий бордовый цвет и покрытого настолько тонкой резьбой, что в угасающем свете узоры казались живыми. По обе стороны двери располагались два латунных молотка в форме рычащих львиных голов, чьи раскрытые пасти застыли в безмолвном вызове. Под ними блестела отполированная металлическая пластина, украшенная замысловатыми завитками и узорами — символами изысканности, тайны и власти.

Над входом возвышалось огромное эркерное окно, выходившее на улицу, а по обе стороны от него располагались балконы, выполненные из того же дерева и в том же стиле, словно распахнутые объятия, приветствующие мир — или предостерегающие его.

Весь Малик, подумал я. Он всегда ценил изысканность, окружая себя красотой и порядком.

Когда дверь открылась, он явно удивился, увидев меня на пороге.

— Бальтазар, — произнёс он со слабой улыбкой. — Ты быстро оправился. Какая удача.

— Да-да, избавь меня от любезностей, — отрезал я и, оттеснив его, вошёл в вестибюль.

Я снял пальто и шляпу и повесил их на резную эбеновую вешалку на ножках в форме звериных лап. Затем повернулся к нему лицом.

— Нам нужно поговорить.

Малик несколько мгновений изучал меня с непроницаемым выражением лица — но я слишком хорошо его знал, чтобы обмануться. Где-то за этой маской уже шли расчёты.

Я посмотрел на него, по-настоящему посмотрел — и на мгновение захотел, чтобы Алина ошибалась. Хотел, чтобы она оказалась неправа. Я любил Малика. Обожал его. Я взращивал его тьму как отец, как брат, как извращённое отражение самого себя. Мы вместе убивали, вместе трахали женщин, шептали во тьме секреты, которых больше никто и никогда не смог бы понять. Мысль о том, что теперь он хочет затмить меня — возвыситься надо мной, — стала раной, кровотечение из которой я пока не знал, как остановить.

— Разумеется, — спокойно и сдержанно ответил он. Он мягко закрыл за нами дверь. — Тебе что-нибудь предложить? Бокал вина? Бурбон?

Я поднял руку.

— Нет. Ничего не нужно. Где мы можем поговорить наедине?

Он кивнул и повёл меня по роскошным коридорам мимо комнат, переполненных тщательно отобранными сокровищами со всего света — персидскими шелками, римскими статуями, восточной слоновой костью. Воздух был густо пропитан сладким ароматом свежих цветов, искусно расставленных на каждой свободной поверхности, и от этого запаха меня мутило. Всё это ему не подходило. Казалось… слишком выверенным. Искусственным.

Мы вошли в его курительную комнату, и она пришлась мне куда больше по вкусу. Запах изменился — табак и кожа, насыщенные, землистые. Стены, обшитые тёмным деревом, мягко светились в приглушённом свете ламп. Вокруг камина стояли кожаные кресла, по бокам от них — резные столики с сигарами, хрустальными пепельницами и дорогими принадлежностями для курения. Обстановка была мужественной и изысканной — картины с гончими посреди охоты, всадниками, несущимися сквозь туман и кровь.

Малик жестом указал на одно из глубоких кожаных кресел.

Я сел, погрузившись в примятую подушку, а он с неторопливой грацией пересёк комнату. Из стоявшего в углу хьюмидора⁸, отделанного изнутри испанским кедром, он достал коробку своих лучших сигар — выдержанных, скрученных вручную и до неприличия дорогих. И протянул её мне.

Я тщательно выбрал одну, поднёс к носу и вдохнул насыщенный аромат табака и гвоздики. Землистый, ненавязчивый и опасный.

Малик сделал то же самое, привычным движением выбрав сигару, после чего устроился в кресле напротив меня.

— Закурим, пожалуй? — произнёс он, чиркнув деревянной спичкой о бок коробка. Вспыхнул язычок пламени.

Я повторил за ним, поднёс огонь к кончику сигары и осторожно затянулся, пока она не начала тлеть. Курительную комнату наполнил запах горящего табака, дым змеями вился вокруг нас, окутывая всё знакомой и в то же время непривычной дымкой.

Некоторое время мы курили молча — два хищника в одном логове, притворяющиеся, будто между ними царит мир.

Наконец Малик нарушил тишину.

— Итак… о чём ты хотел поговорить?

Я стряхнул пепел в пепельницу, наблюдая, как дым лениво поднимается вверх.

— Я знаю тебя с самого момента твоего появления, разве нет? — произнёс я, встретившись с ним взглядом через всю комнату.

Вопрос был риторическим, но он всё равно кивнул.

— Я тебя сформировал, — продолжил я. — Взял дикого убийцу, который убивал без разбора, и превратил в утончённого палача. Ценителя смерти.

— И это правда. — Он выдохнул, и из приоткрытых губ в воздух потянулся дым. — Во многом тем, кто я есть, я обязан тебе.

— Тогда скажи мне, — тихо произнёс я, вновь поднося сигару к губам, — почему теперь, после всего, ты ищешь способ излечиться от тьмы? Я сбил тебя с пути? В чём-то тебя подвёл?

— Вовсе нет, — ответил Малик, непринуждённо закинув ногу на ногу.