Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули

— Можно посмотрю? — спрашивает он, указывая на шишку у меня на голове. Хочется отказать, но смысла нет.

Я киваю. Он наклоняется ближе и осторожно ощупывает больное место. Я стараюсь не вздрогнуть, но, заметив мою реакцию, он мрачнеет.

— Я её за это убью, — спокойно говорит он.

— Зачем она вообще это сделала? Я ведь никому не угрожала.

— Чтобы ты не видела, каким путём мы сюда пришли.

— Далеко мы от Нью-Манхэттена?

— Несколько дней пешком.

— И я всё это время была без сознания?

— Уэсс давала тебе кое-что из своего набора, чтобы ты не просыпалась. — У меня расширяются глаза, желудок скручивает, и Рук торопливо добавляет: — Иначе Кал собиралась снова и снова бить тебя по голове.

— А.

Я вздрагиваю и обхватываю себя руками. Со мной могло случиться что угодно, а я бы даже не узнала.

— А ты… шёл сам?

— Да. Тебя несли по очереди. Уэсс и за мной присматривала.

Пока Рук очищает и перевязывает мой порез, он так близко, что я чувствую лёгкое дыхание на губах. Замечаю россыпь веснушек на переносице. Как зелень и золото его глаз смешиваются с медными крапинками.

В Эмери он стал моим безопасным местом. Тишиной в буре моей жизни. Моим защитником. Другом. И, как мне казалось, чем-то большим.

Теперь я не знаю, хочется мне придвинуться ближе или оттолкнуть его.

Кончики его пальцев скользят по краю моей челюсти. Дыхание учащается, пульс колотится от его близости. Ненавижу, что тело всё ещё доверяет ему, когда я сама уже не уверена, могу ли.

Когда терпеть это больше невозможно, я отстраняюсь, разрывая момент.

— Теперь всё нормально.

— Прости, — говорит он, хотя, кажется, ни один из нас толком не понимает, за что именно он извиняется. Он всё ещё стоит передо мной на колене, словно не может вынести мысли оказаться дальше.

— Рук, кто эти люди? — спрашиваю я. — Откуда ты их знаешь? Почему они нас заперли?

Его взгляд метается к входу, где Сафира наверняка несёт караул. Он дружелюбен с ней, но полностью ей не доверяет, а брезентовые стенки нашей палатки почти не дают уединения.

Рук опирается ладонью о край кровати.

— По Пустошам разбросано много таких мест, — тихо говорит он. — Лагеря, где люди живут и прочёсывают окрестности в поисках ресурсов и признаков жизни. — Он делает паузу, и я чувствую: это правда, но далеко не вся. — Несколько лет я жил в одном из лагерей. Не в этом, в другом, но, если живёшь в одном квадранте, люди постепенно знакомятся. Между лагерями часто перемещаются, меняют группы в зависимости от того, куда направляются. Так я и знаю Коула, Сафиру и ещё нескольких.

Он сообщает слишком много нового, и я едва успеваю всё осмысливать.

Квадранты. Куда они направляются.

— А командир Стерлинг? — спрашиваю я. — Фишер? Его ты тоже поэтому знаешь?

— А-а. — Рук проводит рукой по подбородку. — Тут немного сложнее.

Он снова смотрит на вход, потом на меня и склоняет голову.

— Он мой брат. Точнее, сводный брат. — Рук фыркает от смеха и добавляет: — Мать одна. Настроения — совершенно разные.

О. Это кое-что объясняет. Наверное.

— И это тайна? — шепчу я, тоже поглядывая то на дверь, то на Рука.

— Нет.

— Тогда почему мы шепчем?

Рук фыркает, почти снова смеётся, но быстро берёт себя в руки.

— Здесь я больше ничего не могу сказать, — отвечает он. — О том, зачем был в Нью-Манхэттене. Слишком много ушей. Понимаю, что прошу о многом, но мне нужно, чтобы ты молчала обо всём, что знаешь.

— Но я ведь и сам не знаю, что ты там делал. По-настоящему не знаю.

— Я понимаю, просто… — Он раздражённо выдыхает. — Обещаю: как только мы отсюда выберемся, я расскажу тебе всё.

— Тук-тук, — спустя мгновение раздаётся весёлый голос Коула. — Принёс ваши рюкзаки. — Он сбрасывает сумки с плеч на край моей кровати. — И ещё можете сходить в душ. Я попросил освободить баню минут на двадцать. Сафира вас проводит.

— Отлично, — говорит Рук. — Ещё раз спасибо.

Я нахожу свой рюкзак и начинаю разбирать содержимое. Брюки от школьной формы, повседневная туника, чистое бельё и носки. На самом дне среди вещей лежит смятый Тедди — немного приплюснутый, но от одного взгляда на него дом вспоминается с такой ясностью, со всем хорошим и плохим, что я вдруг не могу вдохнуть.

— Поэт? — Рук вытаскивает меня из этой воронки. — Ты в порядке?

Я смотрю на него. Он положил мне Тедди. Я была парализована. За нами гнались. Мы едва не погибли, но… он вспомнил.

Не понимаю, почему от этого так больно.

— По?

На его лице столько нежной тревоги, что мне кажется, будто внутри что-то трескается, а по коже расходятся крошечные трещинки. Что, если я просто рассыплюсь в пыль?

— Всё нормально, — говорю я, качая головой и собирая чистую одежду.

Скомкав всё вместе, прижимаю свёрток к груди и носком ставлю сапоги вертикально. Рук тоже достаёт чистые вещи, после чего мы идём за Сафирой через небольшую поляну к белому прямоугольному зданию.

Внутри — ряд душевых кабин, разделённых невысокими стенками из дерева и металла. На скамье лежит стопка полотенец. Я беру одно и иду в самую дальнюю кабину.

Рук выбирает противоположный конец, оставляя мне пространство.

Я быстро снимаю платье и смотрю, как оно воздушным комом падает к ногам, покрытое кровью и грязью. Оно безнадёжно испорчено. Я отпихиваю его и включаю воду, невольно постанывая, когда кожу обдаёт сильная горячая струя. На полке стоят огромные ёмкости с мылом и шампунем; я щедро набираю и того и другого и начинаю отмываться. Всё пахнет свежо и легко, без лишней парфюмерии.

Ожерелье всё ещё на мне. Я сжимаю его в ладони, благодарная за то, что не потеряла во время побега. Возможно, маму я больше никогда не увижу, но эта её частичка останется со мной.