Пламя - Наталия Джастер
При упоминании о нем лицо матушки сморщилось. Больше, чем отвращение, ее черты сковало опасение, в ее голове роились невысказанные мысли. И это было до того, как она начала ерзать.
Моя матушка никогда не ерзала. Даже под давлением. Что-то еще было не так.
Я нахмурилась.
— Матушка?
— Где Поэт? — выпалила она, что также было редкостью для этой женщины.
— Он с Нику, — протянула я, озадаченная. — Вы же там были.
Да. Она была с нами, когда мы с Поэтом во второй раз проверяли его сына. Мы оставили их вдвоем, чтобы Поэт мог присмотреть за мальчиком. Шут должен был скоро присоединиться к нам, но, очевидно, недостаточно скоро для матушки, которая начала мерить шагами комнату, как львица.
Потеряв самообладание, она выдохнула:
— Я надеялась поговорить с вами обоими.
— Матушка, — настаивала я. — В чем дело?
Внезапно она остановилась. Затем схватила меня за руки и потащила через всю комнату к камину, где усадила нас на диванчик.
Глядя на наши переплетенные пальцы, матушка задумчиво произнесла:
— Твой отец лучше умел давать тебе советы.
— Это неправда, — возразила я. — Вы были равны.
— Да, ну что ж. — Она говорила с нашими соединенными руками. — Я не собираюсь оскорблять тебя банальностями. И поэтому я должна просто сказать это.
Что-то холодное плеснуло мне в живот.
— Пожалуйста, скажите.
Она говорила больше с собой, чем со мной. Как и с ерзаньем и хождением взад-вперед, я могла пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз матушка вела себя подобным образом.
И еще только один раз она выглядела такой страдающей. Тогда, когда у нее не было выбора, кроме как лишить наследства и выгнать свою дочь.
Озарение снизошло на меня. Она знала, чего хочет Зима. Более того, раскаяние, отразившееся на ее лице, означало, что она уже вела какие-то переговоры. И она сделала это не только без моего ведома, но и без ведома Поэта.
Это, должно быть, произошло, когда я была больна, пока шут оставался у моей постели. Никакое другое временное окно не имело смысла.
Матушка подняла взгляд так, словно он весил тысячу фунтов.
— Соглашение уже достигнуто. — Но когда она снова замолчала, я отстранилась, чтобы изучить ее черты лица; меня вновь охватило дурное предчувствие. — Матушка, — надавила я. — Что вы сделали?
Наконец она встретилась со мной взглядом.
— Я отдала Зиме то, что он ценит.
Зная Джерина и весь этот континент, ответ пришел быстро. В Весне во время Мирных Переговоров Темные Сезоны подписали поправку, касающуюся торговли прирожденными душами. Я использовала ее в своих интересах, чтобы привезти Нику и Поэта в Осень.
— Дураки и всё, чем они являются, будут привязаны к своему новому Сезону.
Когда пункт поправки всплыл в памяти, у меня скрутило желудок. Смысл сказанного ударил, как молоток, выбивая почву из-под ног. В моем голосе звучали предательство, отвращение и анархия. Ответ вылетел из меня, как один из моих шипов.
— Нет», — прошипела я. — Матушка, нет.
Она поморщилась.
— Самая дорогая моя, мне пришлось.
— Вы отдали ему людей.
— Я отдала ему пленных из Лета.
— Вы отдали ему людей.
И за это я спасла свою дочь, — защищалась она вполголоса. — За это Джерин из Зимы преодолел огромное расстояние, чтобы вылечить отвергнутую принцессу, которая олицетворяет всё, что он презирает. Ради этого он здесь. Благодаря этому ты выживешь.
Двадцать заключенных, которых я выторговала у Лета.
Девятнадцать, мысленно поправила я. Девятнадцать пленных, теперь, когда один из них сгорел заживо.
Матушка отдала остальных Зиме — двору, известному своими жестокими экспериментами над прирожденными душами. По слухам, Принц Джерин лично руководил этими процедурами. В Лете была самая большая популяция обезумевших пленников, и Зима ценила это превыше богатства. Во второй раз торговая поправка из Декрета о Дураках была приведена в действие — и на этот раз Осенью.
И Флэр. Та женщина в подземелье, которая ненамного старше меня. Добрая женщина с золотистыми глазами и свирепым взглядом, которая раз за разом выцарапывала одну и ту же группу слов на кучке грязи. Та, чей взгляд озарился, когда она увидела нас с Поэтом, та, что наконец-то доверила нам свое имя.
Теперь она принадлежала Зиме. Я проверяла пленных ранее и с облегчением убедилась, что в огне погибла не Флэр. Я представляла для нее будущее, полное надежд, и только сейчас узнала, какой изверг предъявит на нее права следующим.
— Вы отдали ему Флэр, — произнесла я. — Вы отдали ее ему.
Первоначальное замешательство матушки сменилось пониманием.
— Ты обращаешься к заключенным по именам.
— А вы ожидали от меня чего-то меньшего?
Ее лицо преобразилось, в глазах промелькнул отблеск гордости.
— Никогда, — сказала она. — Твой отец поступил бы так же.
Память об отце немного сняла тяжесть в моей груди. Но лишь немного. Мы с Поэтом выучили имена каждого пленника, и хотя некоторые из них были враждебны, большинство — нет. Если уж на то пошло, сегодняшний вечер доказал, что заключенные были далеко не так порочны, как свободно разгуливающие придворные, мнившие себя святошами.
Покои были оформлены в различных оттенках коричневого и серо-коричневого, от обоев с листвой до бархатных подушек. Шалфейно-зеленые акценты придавали пространству немного мягкости. Над массивной, богато украшенной резьбой каминной полкой висела картина маслом — медная лиса среди ярких деревьев.
Я долго смотрела на это произведение искусства.
— Я знаю, как высоко Зима ценит подопытных. Но неужели прирожденные души настолько ценны, что Джерин предпочел бы эксперименты смерти принцессы-анархистки? Или он не воспринимает угрозу нашей кампании всерьез?
— Возможно, и то, и другое, — раздался голос матушки рядом со мной. — Принц прямолинеен до резкости, но он не славится тем, что объясняет свои мотивы. Он методичен до такой степени, что это впечатлило бы Поэта, если бы шут не презирал его по праву. Но если у Джерина и есть более веская