Имя им - свобода - Катерина Дэй
Её взгляд скользнул по лицам в ложах, по их улыбкам, по их глазам, жадно ловящим каждую реакцию знатного господина. Потом выше — на небо. Солнце медленно уходило в закат, окрашивая купол неба в цвета, которые казались ей насмешливо красивыми.
Нет. Не для неё этот закат.
Она — Мирослава Золотова! И она будет играть по своим правилам!
Мира поднялась — медленно, во весь рост, с лицом хозяйки, которая никуда не спешит, потому что всё уже решено. В этом движении не было ни вызова, ни бравады, только холодная уверенность человека, который перестал просить и начал действовать. И лишь один едва заметный жест выдал, чего ей это стоило: прежде чем повернуться, она на мгновение коснулась пальцами груди, там, где под платьем билось сердце, будто хотела убедиться, что оно ещё есть, что она ещё жива.
— Тэрвин, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Папку.
Тэрвин молча протянул ей тонкую папку из тёмной кожи. На обложке не было ни герба, ни надписей, только едва заметная царапина, оставленная, казалось, когтем. Мира подняла на него глаза — коротко, без лишних слов.
— Пусть будет готов Илий.
Тэрвин кивнул. Он ничего не сказал, но в его взгляде было всё, что нужно: он понял.
Мира раскрыла папку, быстро просмотрела содержимое, затем закрыла её и положила ладонь на край балюстрады. Пальцы чуть крепче вжались в мрамор. Она не смотрела на Варанга. Она смотрела на песок. На то место, где скоро встретятся трое.
Тройной Венец. Зарг. Корн. Мальчишка Маркуса.
И она знала, что сегодня песок станет свидетелем не просто боя. Он станет свидетелем её победы.
— Госпожа? — Энджил поднял голову. Он умел читать её дыхание, как книгу, и сейчас в его взгляде была тревога, острая и живая.
Мира поправила складку платья и улыбнулась. И, увидев её глаза, Энджил побледнел.
— Мира, — произнёс он тихо, и в первый раз за все дни его голос дрогнул. — Нет.
— Энджил, — сказала она так же тихо. — Ты знаешь, что я играю роль. Так вот: сейчас я буду играть её без страховки.
Тэрвин стоял в двух шагах и слышал всё. И он молчал. Молчал так, как молчат люди, которые видят, что их госпожа перешла черту, за которой земля кончается и отступить некуда.
— У вас меньше часа, — проговорил он. Один раз. Как заклинание. Как напоминание, куда уходит время.
— Успею.
Мира сделала шаг к выходу из ложи.
Энджил не успел даже осознать, как его тело само сделало полшага вперёд, будто какая‑то древняя, звериная часть его существа не могла вынести этой неподвижности, этой ледяной решимости, этого молчания, в котором пряталась вся её боль. Он двинулся не к ней, двинулся наперерез всему этому хаосу, будто хотел встать между Мирой и тем, что грозило её сломать.
Но он не успел сделать и второго шага.
Мира не повернула головы. Не нужно было. Одним коротким, острым взглядом из‑под ресниц она остановила его, так, будто швырнула перед ним невидимую стену. В этом взгляде не было гнева, не было упрёка. В нём была тишина, тяжёлая и непроницаемая, как броня: «Не сейчас. Не здесь. Я должна сделать это сама».
Энджил замер. Пальцы его невольно сжались в кулак, жилы вздулись на запястье, но он заставил себя разжать их, медленно, с усилием, будто сбрасывая с себя собственную беспомощность. Тэрвин, не поднимая глаз от листов, едва заметно качнул головой — не в упрёк, а скорее в молчаливом предостережении: не мешай ей сейчас быть сильной.
Энджил снова выпрямился, становясь тем самым каменным щитом, каким он и должен был быть. Только в его глазах, когда он на секунду позволил себе посмотреть на неё, мелькнуло то, что он прятал ото всех: острая, почти невыносимая боль за неё. Боль человека, который видит, как самый дорогой ему человек идёт по лезвию и делает вид, что не чувствует порезов.
Мира пошла по ярусу, по каменным ступеням. Не торопясь, словно прогуливалась. В руке — папка с копиями писем, которую она крепко сжимала, будто это был якорь, не дававший ей сорваться вниз.
Тридцать шагов — она сосчитала их. Тридцать шагов по краю пропасти, под которой не было дна, а была только толпа, рёв и весь город, который сейчас смотрел на пустую ложу Эстара и не знал, что его хозяйка в это самое время делала то, чего не делала ни одна госпожа Веларии за сотню лет.
Она видела, как меняются лица, как по соседним ложам прокатился шёпот, который она не слышала, но видела по губам: «Эстара… Эстара…»
Ничего. Пусть шепчутся. Разве по Веларии не пронёсся слух, что она и Варанг объединяются? Пусть это видят. Пусть видит Селестина.
Мира с улыбкой на устах медленно вошла в ложу врага.
Варанг стоял у балюстрады спиной к входу. Он смотрел на песок — туда, где столбы с алыми лентами обводили кольца для Тройного Венца. И он знал, конечно. Он не мог не знать: шёпот, шаги, оцепенение свиты. Всё это было рассчитано на его уши.
— Госпожа Эстара, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос ровный, бархатный, чуть скучающий. — Вы забыли, где ваша ложа?
— Я не забыла, где моя ложа, — ответила Мира, подходя ближе. — Я вспомнила, где твоя могила.
Вот теперь он обернулся.
И Мира увидела то, за чем пришла: трещину. Крошечную, на волосок дрогнувшую тень между бровями, мгновенно выровнявшуюся. Но она была. Он не ждал её здесь. Он ждал её слёз, истерики, умоляющих писем, визитов, взяток — всего, к чему готовился, забирая притязание и девчонку, как крестьянин собирает урожай. Он не готовился к этому.
— Весь город смотрит, — сказал он вместо ответа. — Войдёшь в мою ложу, и завтра про тебя будут говорить то, что я позволю говорить. Ты уверена, что хочешь дать мне эту свободу?
— Говори что хочешь, — ответила Мира, подходя ещё на шаг. — Ты выпил за моё здоровье, а я пришла выпить за твоё.
Она увидела, как по его лицу — мраморному, красивому лицу — прошла вторая трещина. Глубже первой.
— Убрать всех, — сказал