Имя им - свобода - Катерина Дэй
И в этот миг Мира поняла: она не сломала его. Но она заставила его сомневаться. А в их мире сомнение стоило дороже золота.
— Ты хочешь притязание, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась тяжесть, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди, где уже не хватало воздуха.
— Я хочу притязание. И я хочу Зарину, — ответила Мира без паузы, чётко, как вбивают гвоздь в твёрдое дерево.
— И это всё?
— Нет. Ещё я хочу, чтобы ты понял: я пришла не просить. Я пришла забрать своё.
Он усмехнулся. Не тепло, не насмешливо — так усмехаются, когда доходят до дна, где уже нечем дышать и потому нечего терять. В этой усмешке не было веселья, только горькая, правда того, кто вдруг увидел, что его собственная ловушка захлопнулась не там, где он рассчитывал.
— Знаешь, что я сделаю с этими бумагами? Сожгу. При тебе. Здесь, сейчас, — проговорил он, и в его голосе скользнула угроза, но она звучала уже не как сила, а как попытка вернуть себе контроль.
Мира пожала плечами — лёгкое, почти небрежное движение, будто речь шла не о её судьбе, а о чём-то незначительном, вроде пролитого вина.
— Сожги, — сказала она спокойно. — Тогда я пойду к Судьям. Прямо сейчас. И заявлю права на притязание как держатель дома, который купил Зарга первым и заплатил полную цену. Закон будет на твоей стороне, я знаю. Но Суд, Варанг, — это слухи. Суд — это процессы, споры, разборы на глазах у города. А тебе нужен не суд. Тебе нужна тишина. Ибо в тишине ты — скала, а в слухах ты — должник, у которого под ногами пустота.
Она чуть наклонила голову, будто рассматривала его, как редкую, но опасную вещь, которую нельзя трогать голыми руками.
— Неужели ты не знал, кого купил? — кивнула она на фигуру, тихо сидящую на коленях в оранжевой накидке, полностью скрывающей лицо. — Неужели ты не знал, кто такой Зарг?
— Откуда ты узнала? — глухо проговорил Варанг.
— Я же тебе говорила, что Зарг мне предан. Ты знал, как и все в Веларии, что он мой. Мой. Ты решил забрать у меня то, что принадлежит мне. Вот таким вот скрытым способом? Но я не ты… Я пришла к тебе лично, не играя за спиной. Глаза в глаза. Считай, что я спасла твою репутацию. Решай. Сейчас.
Мира стояла неподвижно, но в её позе была собранность натянутой струны: ни лишнего движения, ни попытки казаться мягче, чем она есть. Она видела, как он считает. Так же, как она считала в кабинете Маркуса: быстро, холодно, без пощады к себе. Он понимал, что копии — не единственные. Что где-то, вне его досягаемости, лежат бумаги, которые он не купит и не сожжёт. Что сурамарская нить, вдетая в его казну, дёргается уже сейчас. И что эта женщина — не сломленная госпожа, которую он рассчитывал забрать. Эта женщина пришла к нему в ложу одна, без свиты, на глазах у города, и это было не безумие. Это был вызов, разложенный по правилам, и выйти из него победителем он не мог: слишком многие смотрели.
— Ты несёшь мне чужие слова, — сказал он тихо. — Кто дал тебе бумаги на мои займы? Таких людей в Ларии нет. Но я найду каждого.
«Селестина», — пронеслось у неё в голове, и её губы почти дрогнули в улыбке, но она удержала её, не позволив превратиться в торжество.
— Найдёшь, — согласилась Мира спокойно. — Начни с тех, кто тебе шепчет по ночам.
И красноречиво перевела взгляд на ложу Селестины. Та сидела бледная, напряжённая, и не сводила с них глаз, будто боялась, что если моргнёт, то пропустит что-то решающее.
— Разве не наша с тобой общая подруга нашептала тебе про эту девочку? — Мира снова кивнула на фигуру в накидке. — Ты так был ослеплён моим падением и унижением, да ещё и прилюдно, что не удосужился узнать, кого ты купил?
Трещина прошла по его мраморному, красивому лицу в третий раз. Не в виде гримасы, не в виде гнева, а как тень, скользнувшая по гладкой поверхности, на мгновение обнажившая то, что он так старательно прятал.
Мира видела, как двигаются его глаза: туда — на бумаги; оттуда — на балюстраду, за которой ждала Лария; оттуда — внутрь себя, к трём домам Ил Тарре, к золоту, на котором стояла его казна, к яме, которую он сам выкопал и на дне которой теперь стоял.
— Ты сегодня хотел объявить Зарга своим при всём городе, — продолжала Мира, и голос её теперь был ровен и тих, как вода в глубоком колодце, в которой отражается небо и ничего больше. — И всё это ради одного мгновения: чтобы Мираэлла Эстара стояла на арене и слушала, как Лария узнаёт, что её чемпион больше не её. Ты хотел увидеть моё унижение, Варанг. Хотел, чтобы я, сломленная, разорённая, в итоге приползла к тебе, а вернее, согласилась бы на твоё предложение объединиться. Ведь эти слухи ты распускаешь, не так ли?
Трещина по его красивому мужскому лицу прошла снова — четвёртая. Самая глубокая. Она не исказила его черты, но сделала их человечнее, уязвимее, и от этого он стал даже притягательнее, как человек, который только что понял, что проиграл, но ещё не готов в этом признаться.
Мира обвела рукой ложу — бархат, вино, серебро на его чёрном камзоле, блеск рубинов, который теперь казался не роскошью, а цепями, выкованными из его же амбиций.
— Ты понимаешь, что я не могу этого сделать, — произнёс он. Уже не бархат. Не сталь. Просто сухость бумаги, которую долго держали в огне, но так и не подожгли. — Притязание — это запись в реестре. Оно не переходит в ложах по желанию.
— Оно переходит по желанию держателя, — ответила Мира, не повышая голоса, но так, что каждое слово падало точно в цель,