Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Огюст… — Мира пригубила вино, отходя к колонне, прячась в тень, где глаза чужих наблюдателей не могли её достать. В полумраке её голос прозвучал тише, но отчётливее. — Я сожалею. Искренне сожалею, что четыре года назад позволила себе сказать в твой адрес унизительные вещи. Я правда прошу за них прощения.
И она не лукавила. Не из страха, не из расчёта не потому, что хотела смягчить его. Просто Мираэлла тогда поступила низко — унизила человека, который пытался подняться с колен, и теперь Мира не могла оставить эту дверь открытой. Она уважала его упорство перед тем, как он шёл к своей цели, не оглядываясь. Она помнила всё, что говорил о нём Маркус, не забывала ни слова. Но сейчас была твёрдо уверена: она должна закрыть эту дверь за собой. Раз и навсегда.
Варанг мучительно долго смотрел ей в глаза. Так, будто пытался прочесть между строк то, что она не произнесла вслух. Этот взгляд гипнотизировал, и Мира почувствовала, как жар ползёт по коже, поднимаясь от шеи к щекам, хотя в ложе было прохладно.
— Не ожидал от тебя извинений, Эстара. Ты ведь никогда не извиняешься, — усмехнулся он, но в этой усмешке не было прежней язвительности. Скорее, удивление человека, которому показали что-то, чего он не ожидал увидеть.
— Считай, что я повзрослела и поумнела, — пожала плечами Мира, стараясь вернуть голосу лёгкость, которой на самом деле не чувствовала.
Варанг опустил взгляд на бокал, медленно крутанул его в пальцах, наблюдая, как вино льётся по стенкам, будто он искал в этом простом движении какой-то ответ.
— А теперь слушай меня, госпожа Эстара, — произнёс он ровно, без пафоса, но так, что эти слова невозможно было пропустить мимо ушей. — Ты выиграла сегодня бой. Я признаю это — при нас двоих. Но войну я не проиграл. Я буду искать того, кто дал тебе эти бумаги. Я найду его. И когда найду, вспомни мои слова: люди, которые шепчут о чужих займах, обычно шепчут не одному.
— Ищи, — сказала она спокойно, чуть наклонив голову, словно уступая ему это право, но не боясь его. — Дорогу ты знаешь.
Варанг медленно подошёл к ней. Не спеша, без угрозы в шаге, но и без покорности. Так подходят не проигравшие, а те, кто уже всё пересчитал, нашёл новые опоры и понял, на чём будет стоять завтра. Он остановился в шаге от неё, не вторгаясь в её пространство, но и не оставляя между ними безопасной дистанции.
В этом молчании, в этом взгляде, в этом едва уловимом напряжении воздуха между ними было что-то большее, чем вражда и расчёт. Это была странная, острая близость двух хищников, которые признали силу друг друга и теперь учились дышать в одном ритме — хотя бы на несколько минут.
Он подошёл к балюстраде и поставил на неё пустой бокал, лёгким движением толкнул его — бокал съехал к краю и замер в полусантиметре от падения, будто балансировал на самой грани. Мира смотрела на него и думала: это не случайность. Это ещё одна демонстрация — холодная, изящная, как удар кончиком клинка.
— Я хотел показать тебе одну вещь. Но слова тоже дойдут, — произнёс он и повернулся.
И Мира увидела, что мрамор вернулся на его лицо — весь, целиком, ни одной трещины. Ни намёка на слабость, ни тени сомнения. Это было страшнее всего, что она видела в этой ложе до сих пор: не ярость, не боль, а абсолютная, ледяная собранность человека, который принял поражение как часть плана.
— Ты сегодня отняла у меня вещь, — сказал Варанг. Голос его был ровен и мягок, как вечерний песок, стёртый тысячами шагов. — Бумагу. Золото. Девчонку. Я отдал это, потому что счёт сошёлся по моим подсчётам, не по твоим. Запомни этот час, госпожа Эстара. Это был самый дорогой час в моей жизни и потому самый дешёвый из тех, что у меня ещё будут. Всё, что потом, — будет оплачено.
— Ты угрожаешь мне, Варанг? — Мира даже не подняла брови. Её голос звучал спокойно, но внутри всё сжалось в тугой узел, и она чувствовала, как по спине ползёт холодок.
— Я? — Он чуть улыбнулся. Улыбка вышла тонкой, как лезвие. — Нет. Я объясняю. Это разные вещи. Угрозу можно подслушать, пересказать, положить под суд. Объяснение — нельзя.
Он подошёл к ней на шаг ближе. Остановился — вежливо, точно на границе, где заканчивается расстояние приличия. От него пахло пряным вином и холодом — так пахнет камень в тени, которого не касалось солнце.
— Ты думаешь, ты победила, потому что я подписал, — продолжал он. — Нет. Ты победила, потому что ты единственная поняла, где у меня горит. Только одно место в большом доме, госпожа, и ты нашла его за один час. Это делает тебя интересной.
Он сделал паузу, и в этой паузе было больше веса, чем в любых словах.
— Интересных я не забываю. Никогда. Я запоминаю голоса, я запоминаю походку, я запоминаю, как человек дышит, когда ему страшно. Ты дышала ровно. Ни разу не сорвалась. Это украсит твою память обо мне, когда она у тебя появится.
— Если ты собираешься рассказать мне, как долго ты умеешь ждать, — сказала Мира спокойно, — то я уже знаю.
Что-то дрогнуло в уголках его глаз. Не гнев, а удовольствие. Так охотник улыбается, когда дичь вдруг перестаёт бежать и поворачивается к нему лицом.
— Не перебивай меня, — сказал он мягко. — Я редко говорю так много.
Он обошёл её по кругу — неторопливо, лениво, будто изучал не женщину, а крепость, выискивая, где тоньше стены. Мира не повернула головы. Пусть смотрит. Пусть думает, что она не боится. Наоборот — пусть верит в это.
— У тебя есть дом. У тебя есть имя, которое твой дед делал мечом, а отец — золотом. У тебя есть люди, которым ты веришь, и сейчас они у тебя в казармах, в конюшнях, за бумагами в папках. У тебя есть вино, которое ты пьёшь, чтобы разыгрывать ярость, и наряженная роль, которую ты играешь так хорошо, что иногда играешь в неё даже