Кофе и келпи - Ребекка Ф. Кенни

— Посмотри на себя, — Валерия кружит вокруг меня, совершенно обнажённая, прикрытая только своими густыми тёмными волосами. Они стали длиннее, чем в прошлый раз, когда я её видела, и почти достигают колен. — Ты жалкая.

Я рычу на неё. Мысленно я подгоняю кости своей сломанной ноги, чтобы быстрее исцелиться, чтобы я могла изменить облик и показать ей, как сильно я ненавижу её присутствие здесь.

— Когда я увидела тебя с тем рыбаком, я подумала, может быть, ты изменилась, — говорит Валерия, — Я подумала, может быть, ты повзрослела и стала тем человеком, которым должна быть. Тем, на кого я могу равняться. Тем, кем Мать может гордиться. Но ты не убила его — ты его покусала. Ты должна была оторвать ему башку, Лоу. Почему ты этого не сделала?

Ещё одно рычание пронзает моё горло.

Я задаю себе тот же вопрос. В прошлом, когда я доходила до того, что облизывала плоть и чувствовала вкус крови, я не могла сдержаться. С того момента, как мои клыки пронзают кожу, моя добыча обречена.

Но я не убила этого неряшливого рыбака из закусочной, возможно, потому что у пруда он говорил со мной иначе, чем в «Тост и Прибой». Его тон был глубже, мягче. Рычащий и мягкий одновременно. Я до сих пор слышу, как он говорит: «Ты такая милая, правда? Ты просто голодна. Все в порядке, красавица. Лучше я, чем кто-то другой».

— Ты удивляешься, почему я здесь, — Валерия ступает на упавшее дерево и легко поднимается по его наклонной поверхности, хватаясь за ближайшую ветку, чтобы удержаться. — Поэтому я скажу тебе сейчас, пока ты не можешь возразить или уйти. Мать нуждается в тебе, Лоу. Ей плохо. У нее ухудшается ум. Она всё чаще превращается и неосторожна на охоте. Это становится проблемой. Кто-то должен взять её под свою опеку, следить за ней, контролировать её во время охоты.

Я фыркаю и встряхиваю головой.

— Ты хочешь, чтобы это сделала я, верно? Я или Энсон? — она раздражённо смеётся. — Но почему мы должны это делать? Мы всё это время были рядом с ней, частью стада, поддерживали наследие и следовали традициям, пока ты занималась своими делами. Пришло время тебе занять своё место. Ты старшая дочь альфа-самки. С этим связаны обязанности и ответственность.

Моя нога почти зажила, но я пока не смею на неё вставать. Я отворачиваю голову от Валерии, показывая, что думаю об этом одностороннем разговоре.

— Когда она станет обузой для табуна, твоей обязанностью будет проводить кровопускание и пробуждение. Ты должна контролировать процесс пожирания и занять её место вожака стада. Стерлинг — новый главный жеребец после того, как левиафан убил Отца. Он возьмёт тебя в пару, даже несмотря на твою склонность к скитаниям, если ты поклянёшься в верности табуну.

Я переворачиваюсь и с трудом поднимаюсь на ноги, проверяя заднюю ногу. Я жду ещё минуту, пока Валерия читает мне нотации о том, какая я эгоистка, сколько боли причинила нашей матери, как моё отсутствие стало позором и пятном на нашей родословной.

— Мать чуть не потеряла своё место из-за другой кобылы, — говорит Валерия. — Даже сейчас, спустя годы после твоего ухода, другие всё ещё шепчутся. Мать наговорила столько лжи, чтобы прикрыть тебя.

Моё тело подстраивается, сжимается и принимает мою гладкую человеческую форму.

— Ложь? Ей не нужно было лгать.

— Что она должна была им сказать? Правду? Что ты проводишь дни, борясь со своей идентичностью, сопротивляясь тому, что делает нас особенными, как будто это что-то неправильное и грязное?

— Это неправильно. Есть человеческое мясо неправильно.

— Это наша природа, — настаивает Валерия. — Боже, Лоу, я думала, что сегодня вечером ты вернулась. Я хотела, чтобы мы вместе съели этого человека. Но ты попробовал его на вкус, а потом, когда я подошла, чтобы откусить, ты набросилась на меня. Зачем ты это сделала? Мы всегда делили добычу.

— Это было раньше.

— До того, как ты закрылась от правды о том, кто ты есть.

— До того, как я решила, что не хочу быть психотическим монстром, который грызёт плоть с костей людей, — резко говорю я.

— У тебя нет выбора, — Валерия склоняет голову, в её выражении лица слышится почти жалость. — Ты можешь сопротивляться сколько угодно, но сегодняшняя ночь доказывает, что победить невозможно. Запах крови, вкус плоти, хруст костей — всё это до сих пор манит тебя.

— Возможно. Но у меня есть выбор, Вал. У меня есть методы, которые помогают мне оставаться человеком, избавляться от негативных эмоций, не превращаясь и не охотясь.

— Тогда ты — лишь половина себя. И умрёшь раньше. Если не будешь правильно питаться, продолжительность твоей жизни сократится. Если повезёт, проживёшь всего сто лет.

— С этим я справлюсь, — я иду вверх по склону к дороге. — Я иду домой.

— Домой, в твой странный маленький городок, куда не пускают людей?

— Иногда людей пускают, на фестивали или соревнования по сёрфингу.

— Но ты же не живёшь в этом городе вместе с остальными, правда? Ты живёшь за его пределами, в конюшне, — в её голосе последние два слова приобретают горький оттенок. — Меня тошнит от того, что ты держишь лошадей в качестве домашних животных.

— Они не домашние животные. Я их спасаю и реабилитирую.

— Но ты заставляешь их работать на тебя.

— Лошадям, которых мы используем для конных прогулок, это даже нравится, — говорю я ей. — Я очень тщательно выбираю клиентов. Для лошадей это лёгкая работа, а взамен они получают наилучший уход.

— Говори себе что хочешь. Твоя жизнь здесь — полнейшее извращение. И это отвратительно эгоистично с твоей стороны продолжать ожидать, что мы с Энсон возьмём на себя всю ответственность за Мать.

— Давай разберемся, — я упираю руки в бока. — Ты хочешь, чтобы я вернулась в табун, чтобы наблюдать за охотой Матери, пока она не ослабеет настолько, что потеряет всеобщее уважение, а потом ты хочешь, чтобы я вывела её в прибой и перерезала ей горло зубами. Ты хочешь, чтобы я смотрела, как табун съедает её до костей, а потом ты хочешь, чтобы я спарилась с каким-то новым жеребцом, которого я даже не знаю. Я должна остаться, подлизываться к саркастичным кобылам табуна и стать частью того странного вырожденного беспорядка, в который превратился наш вид?

Валерия сквозь зубы шипит от досады.

— Ты постоянно зацикливаешься на негативе. Ты игнорируешь славную историю нашего рода…

— Кровавую и психопатичную, ты имеешь в виду?

— Хорошо! —