Имя им - свобода - Катерина Дэй
Корн пошёл по кругу. Быстро, рвано, без экономии — он помнил, что такое счёт «два», помнил, как в третьем туре лёг на колени, глотая воздух, и поклялся себе, что не узнает этого счёта снова. Он был свеж по своей воле и зол по чужой: злость, которую Торн не потрепал, а только разбудил, теперь жгла его изнутри ровным, недобрым огнём.
Не отступил и мальчишка. Он шагнул вбок, взял свою треть кольца — и замер в низкой, текучей стойке, похожей не на стойку бойца, а на стойку кошки перед прыжком. Шапочка сидела на голове, чуть косо, будто её надевали в спешке, и от этого она казалась не деталью костюма, а частью его характера. Глаза перебегали с Корна на Зарга и обратно — быстро, как у торговца, который считает сразу две руки.
Толпа завыла. Трое. Трое сразу. Лария давно не видела такого и не знала, кому реветь первым.
А потом песок взорвался.
Первым ударил Корн — как и следовало ожидать: не в расчёт, а в ярость, нахально, без замаха, в лицо Заргу, чтобы сломать ему самоуверенность одним движением. Зарг не отшатнулся. Он поднял меч, упёр сталь Корна в свою, как волна упирается в скалу, и шагнул внутрь удара, в самую его сердцевину, туда, где удар уже кончился, а новый ещё не родился.
Локоть. Зарг вбил локоть в ключицу Корна и не докончил движение, потому что сбоку, свистя воздухом, прилетел мальчишка.
Он влетел в бой так, как влетает ветер в распахнутую дверь: без объявления, без правила, снизу и сбоку. Клинок его прочертил Заргу по предплечью — коротко, страшно, до крови, — и мальчишка уже был за спиной, уже в трёх шагах, живой, прежде чем Зарг успел обернуться.
Зарг даже не обронил ни слова. Только посмотрел на свою руку — на тёмную полосу, уже наливающуюся кровью, — и на миг внутри у него что-то качнулось. Потому что удар был настоящий. До мяса, до жжения, до крови. И при этом на волосок мимо сухожилия. На волосок мимо всего, чем воин держит меч.
«Так, — пронеслось у него сквозь гул крови, — вот как ты бьёшь, малыш».
Он не стал спрашивать почему. На песке не спрашивают. На песке отвечают.
— Равен! Равен! — неслось с ярусов.
— Зарг! Зарг-г!
— Корн! Корн!
Толпа ревела на три голоса и не могла выбрать главный.
А потом началась мясорубка.
Корн понял, что мальчишку не поймать — как не поймаешь воду пальцами, — и перенацелил всю свою злость на Зарга. Все силы. В полную. Он забыл про экономию, про счёт, про то, что час назад клялся беречь себя, и бил так, как бьют в последний раз: сгоряча, навалом, вкладывая в каждый удар всё, что осталось от его гордости.
Но и мальчишка не давал Заргу выдохнуть. Он атаковал вразнобой с Корном всегда с той стороны, с которой не ждали, всегда в момент, когда Зарг уже был связан сталью Корна. Дважды его клинок находил Зарга: раз — прочертил рёбра под бронёй, второй — полоснул по бедру, и Зарг пошёл неровным шагом, и пыль под его сапогами стала темнеть.
Бой трёх — это не бой. Это ночь без луны.
Зарг вертелся. Он бил Корна и ловил мальчишку боковым зрением. Отбивал его и чувствовал за плечом дыхание Корна. Здесь врагов было двое, и оба двигались вразнобой, как две руки одного безумца: Корн — тяжело, зло, в лоб, а мальчишка — легко, рвано, по краю, прыгая, как блоха над цепями, туда, сюда, в бок, прочь, снова в лицо.
Сталь гудела в воздухе, звон сливался в сплошной, режущий уши гул, от которого у стариков на верхних ярусах замирали руки, а дамы в ложах нервно сжимали веера. Пыль поднялась столбом и висела в багровом свете, и сквозь этот столб мелькали три тела: Зарг, как тень от костра; Корн — рваный, на измор; и малый, невозможный, песчаный вихрь с шапочкой на голове.
Раз Корн и мальчишка столкнулись сами: Корн махнул наугад, направив ярость и на третий лишний клинок, и мальчишка отскочил, ушёл перекатом, и они метнулись врозь, как вороны от выстрела, — и снова занялись общим врагом.
Мира не дышала.
Она видела то, чего боялась и на что согласилась: план требовал настоящей крови. Зарга рвали с двух сторон — Корн на измор, мальчишка на скорость, — и каждый удар, который она принимала в этой сделке заранее, теперь приходился по живому телу, которое она любила. Он стоял против двоих — и держался. Уже хромая. Уже в крови. Уже на одной ярости, которую она сама ему и оставила.
Она сжала подлокотник. Кричать было нельзя. Можно было только смотреть. И она смотрела.
А Зарг улыбнулся.
Мира увидела эту улыбку сквозь пыль и внутри у неё похолодело.
Третий обмен Зарг отдал сам. Назло ранам, назло логике — он бросился в размен, подставил чужой клинок бедром, принял удар Корна, которого не должен был принимать, — и в то же мгновение, когда Корн почувствовал победу, шагнул под его правую руку, сломал ему локоть рёбрами своего клинка и разворотом всем корпусом вложил подсечку такой силы, что большой боец Варанга полетел в песок, как мешок с зерном, — глухо, без крика, без театральности.
Мальчишка отскочил в сторону точно, по расчёту, за пределы маховой дуги. Он не пытался вцепиться в победителя. Он стоял и смотрел, как смотрят на чужую казнь, которую не в силах остановить.
Тишина. Плотная, звенящая, как натянутая жила.
— Раз… — рука служителя висела в багровом воздухе.
— Два…
— Три!
Корн лежал лицом в песке и не шевелился. Не вставал, потому что не мог. Рука, повёрнутая неестественно, отказала ему целиком и навсегда: это была не победа — это был приговор ремеслу.
И арена поняла это разом. Рёв, который должен был случиться, застрял в тысячах глотках, потому что все видели, что Корн ещё дышал, ещё был жив, и все видели, кто стоял над ним.
Зарг стоял с мечом у его горла.
Арена замерла.
Крики оборвались на полуслове. Даже ветер, казалось, перестал шевелиться. Тысячи глаз смотрели на эту точку: на лезвие у горла, на расширенные глаза Корна, на капли пота, падающие на песок. В этой тишине можно было услышать,