Имя им - свобода - Катерина Дэй
Мира кивнула. Её улыбка стала тише, но от этого только теплее.
— Да, — прошептала она. — Мы все здесь.
Она посмотрела в окно: мимо проплывали улицы, люди оборачивались, выкрикивали имена, махали лентами — город всё ещё гудел, как растревоженный улей. Но где-то позади, в другой повозке, ехал раненый Зарг. Рядом с ним была Зарина — сестра, которую он не видел два года. Которую не обнимал. Не слышал её голоса, не видел, как она изменилась, не чувствовал, как она дышит рядом. Теперь они наконец вместе. И скоро станут свободными.
Эта мысль была такой тёплой, что Мира невольно прижала ладонь к груди, будто хотела удержать это чувство, не дать ему раствориться в шуме города.
«Сейчас они там, — пронеслось у неё в голове. — Зарг, наверное, сидит, ссутулившись, с перевязанными ранами, и смотрит на Зарину так, будто боится, что она исчезнет, если он моргнёт. А Зарина, скорее всего, не отводит от него взгляда, будто проверяет: настоящий ли он, живой ли, её ли брат. Торн и Дарен сидят по краям, давая им это пространство для тишины, для первых неловких слов, для того чтобы просто быть рядом».
Скоро они будут на вилле. Скоро Мира сделает то, что задумала. И сделает это в Ларии, на глазах у города, чтобы все узнали, как госпожа Эстара отблагодарила своего проигравшего воина.
Но сейчас, в этой повозке, среди шума улиц, бормотания Тэрвина и тихой улыбки Энджила, ей хотелось просто побыть Мирой. Той самой, что улыбается, как девчонка, и верит, что впереди не только планы и интриги, но и простые, тихие радости.
А Лария не забудет этот сезон боёв. Не забудет этот день. Не забудет «Тройной Венец».
Летописцы будут выводить эти слова с благоговением, а барды — вплетать в песни, добавляя к ним всё новые и новые краски. Даже те, кто проиграл, кто делал ставки и ушёл с арены с пустыми кошелями, уйдут не подавленными, а полными — полными впечатлений, полными историй, которые будут рассказывать внукам, приукрашивая детали, но не смея исказить главное: они были там, когда рушились легенды и рождались новые имена.
Мальчишка из дома Равен, который утром не имел даже права на громкий голос, теперь будет звучать в каждом переулке. Зарг, отказавшийся стать орудием чужой воли, станет символом непокорности, о которой будут шептаться в тёмных углах и кричать на площадях.
Этот день станет мерой всех последующих дней. Его будут вспоминать, когда небо затянет тучами, а надежда начнёт тускнеть: «А помнишь, как в том Тройном Венце мальчишка в шапочке перевернул арену?»
И город будет помнить.
А ещё он будет помнить то, что произойдёт дальше… Долго будет помнить. Очень долго.
Глава 27. Перед рассветом свободы
Повозки остановились у виллы, и в этот миг время будто замерло. Слуги стояли вдоль дорожки напряжённые, бледные, сбившиеся в молчаливую группу, словно ждали удара грома. До них уже долетели слухи: Зарг проиграл. Арена выплюнула его, как ненужный отголосок великого дня, и теперь никто не знал, чего ждать от госпожи. Что будет с домом? Что будет с ними?
Нелла стояла чуть впереди, прямая, собранная, но в её глазах читалась тихая тревога.
Мира вышла из повозки, опираясь на руку Энджила. Ноги казались чужими, будто принадлежали кому-то другому, а тело помнило каждый удар сердца с арены, каждый крик толпы, каждое слово Варанга. Она смотрела, как из другой повозки выходят раненые, прихрамывающие Дарен и Торн, как они опираются друг на друга, как стараются держаться ровно, хотя каждый шаг даётся им с болью.
А потом вышел Зарг. Он держался за бок, лицо было бледным, но упрямым, как всегда. Рядом с ним шла Зарина, поддерживая его, чтобы не позволить ему упасть. В этом жесте было столько тихой силы, что у Миры на мгновение перехватило дыхание.
И в тот самый миг, когда он ступил на дорожку, их взгляды столкнулись — так резко, будто между ними протянулась невидимая нить, которую нельзя было разорвать ни расстоянием, ни суетой, ни даже самой смертью. Мира замерла. Зарг потянулся к ней — не словами, не жестом, а всем своим существом, будто хотел сделать хоть шаг, хоть полшага, чтобы оказаться рядом. Но тут же отступил, неловко, тяжело, и, не удержавшись, рухнул на колено.
Рубашка на его боку была пропитана кровью, тёмной и густой, будто сама ткань впитала в себя всю боль этого дня. Рана была ужасна. Мира почувствовала, как внутри всё оборвалось, как холод пробежал по спине, а потом вспыхнул жар, прогоняющий этот холод.
— Слуги! — крикнула она, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя внутри, будто приказ мог удержать мир от распада. — Помогите его отвести в лазарет! Сейчас же!
Слуги бросились к нему, осторожно, но быстро, стараясь не причинить лишней боли. Зарина не отпускала его, держала за руку, шептала что-то быстрое, успокаивающее.
— Я сам… — прохрипел Зарг, но голос сорвался. Даже в этом состоянии, он попытался отстраниться, будто стыдился своей слабости.
— Не смей, — тихо, но твёрдо сказала Мира, подходя ближе, и в этом «не смей» было не приказание госпожи, а просьба женщины, которая не хотела видеть, как он ломает себя. — Не надо быть сильным прямо сейчас. Пусть тебе помогут.
Он на секунду задержал на ней взгляд и в нём было столько благодарности за это разрешение быть слабым, что у неё защипало в глазах. Потом кивнул, сдаваясь, и позволил слугам отвести себя. Зарина не отставала ни на шаг, её пальцы впивались в его руку, будто она боялась, что, если отпустит, он исчезнет.
А Мира всё смотрела на него. Даже когда его подхватили, даже когда он стиснул зубы, чтобы не застонать, даже когда его повели прочь, он на секунду задержал взгляд на ней. И в этом взгляде было столько всего, что слов не хватило бы на целую жизнь: благодарность, боль, обещание, любовь — та самая, что не кричит, а держится крепко, как сталь.
— Я здесь, — тихо сказала Мира, не для слуг, не для Зарины, а только для него, зная, что он услышит, даже если не повернёт головы.
Зарг чуть наклонил голову, будто принимая эти слова как клятву, и на миг его пальцы сжались крепче,