Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Мы не нарушаем их, — возразил он.
Мира рассмеялась:
— Да где же это видано, чтобы госпожа Эстара не казнила, а вольные раздавала? Слух об освобождении Зарга прогремит в Ларии, как гром.
— Тогда будем постепенно менять правила, — добавил Тэрвин, и в его голосе звучало уважение.
— Именно, — кивнула Мира. — Я хочу, чтобы ты мне рассказал, как будет происходить завтрашняя процедура. Как снимают клеймо. Что нужно. Какие печати. Всё до последней строчки.
И Тэрвин кратко, чётко, без лишней воды объяснил ей весь процесс: от подачи прошения до последнего удара печати, от списка необходимых документов до того, кто и где должен стоять, чтобы никто не смог оспорить решение.
— Единственное… — он чуть нахмурился, будто сам себе не нравился этот момент. — У меня нет с собой свитка на Энджила. Он в сейфе в моём кабинете. Вы купили парня на торгах у госпожи Миренг, и документ, подтверждающий, что он ваш купленный раб, находится в поместье.
Мира кивнула, не показывая, как внутри у неё всё сжалось. Она не хотела тянуть. Не хотела оставлять ни одного из них в чужой власти ни на час дольше.
— Мне нужен этот документ к утру, Тэрвин. Очень прошу… не жалей лошадей, не жалей себя. Просто привези его.
— Хорошо, госпожа. Заодно заберу и документы на Зарга. Притязание у нас, но договор, который был составлен между вами и Маркусом, тоже стоит забрать. В судействе понадобятся все бумаги.
— Бюрократия, — хмыкнула Мира, но без злости, а скорее, с усталым смирением.
— Не будем тянуть время. Я поехал.
— Спасибо тебе, Тэрвин, — тихо сказала она, и в этих словах было больше, чем простая благодарность. Это было признание: без него она бы не справилась.
Он склонил голову убирая все бумаги со стола, но Мира не ушла.
— Тэрвин, — она остановилась напротив него, положив руки на спинку кресла. — Скажи мне одну вещь. Только честно, и не бойся меня расстроить.
— Я не боюсь вас расстроить, госпожа. Я боюсь, что вы расстроите себя. Это хуже.
— Свободный человек в Веларии. — Она села. — Как он живёт?
Тэрвин отложил перо. Оглядел её — долго, внимательно, как смотрят на человека, который задаёт не праздный вопрос, а вопрос, из которого вырастает дело всей жизни.
— Как все живут, госпожа. Я живу — свободный. Повар Томас — свободный, нанятый, получает жалованье третий год. Стража у ворот — наёмная, полдюжины вольных людей с мечами. Писцы при конторах в Ларии — свободные. Мельники, ткачи, каменщики, лодочники. В городе десятки тысяч свободных людей. Они нанимаются, торгуют, копят, женятся, платят подати и спят под крышей, которую сами же за эти монеты и снимают.
— Я знаю, что они существуют. — Мира нетерпеливо повела рукой. — Я читала. Я спрашиваю о другом. Завтра утром, моё дело о вольных пройдёт, и свободными станут трое. А потом… — она на секунду умолкла, — а потом я хочу освободить всех. Всех рабов дома Эстара.
Тэрвин не шелохнулся. Только пальцы, лежавшие на столе, сжались и разжались.
— Всех, госпожа?
— Всех. С условием: вольная взамен на службу за жалованье. Это работа, дом, деньги, которые они смогут назвать своими. Кто захочет уйти — уйдёт с деньгами. Свободный человек, который предан не цепью, а выбором, — он лучше любого раба, Тэрвин. Он ляжет костьми за этот дом, потому что дом его не держит.
— Я знаю, что он ляжет, — тихо сказал Тэрвин. — Я сам такой.
Мира посмотрела на него и впервые увидела старика целиком: не управляющего, не счётчика бочек, а человека, который шестьдесят пять лет назад выбрал этот дом сам.
— Тогда ответь мне на вопрос, который я боюсь задать. — Она подалась вперёд. — Зарг, Энджил, Зарина они были свободными. А вот те… такие как Нелла, — Мира запнулась на самом слове. — Те, кто родился рабом. Из поколения в поколение. Их прадеды были рабами, их деды были рабами, их отцы были рабами. Овчары. Садовники. Женщины на кухне. Старики, которые никогда не видели ничего, кроме земли Эстара. Что будет с ними, Тэрвин? С ними — после вольной? Я читала, что свободный бедняк голодает, что он может снова угодить в цепи за долги. А эти знают один двор и один дом.
Тэрвин долго молчал. Потом потёр переносицу — жест, который Мира видела у него, когда он считал особенно тяжёлые цифры.
— Вы задаёте единственный правильный вопрос во всём этом деле, госпожа. И я отвечу вам правду, потому что вы её просите.
Он выпрямился.
— Свободный человек в Веларии — это тот, кто может продать свой труд, своё время или своё имя. Всё. На этом стоит вся его свобода. Купец свободен, потому что умеет торговать. Наёмник свободен, потому что умеет драться за монету. Писец — потому что умеет писать. Даже нищий на мосту свободен — он умеет просить, и это его ремесло. Свобода в Веларии — это не небо, госпожа. Это ремесло. У кого оно есть — у того есть свобода.
— А у тех, у кого его нет?
— А у них, — Тэрвин произнёс это ровно, без смягчения, — есть только одно умение: служить. Они умеют пахать чужую землю, стряпать в чужой кухне, кроить в чужом саду и лежать, не двигаясь, когда в казарме темно и страшно. Этому их учили с рождения — не слова, а руки. И больше в них ничего не вложено. Ни грамоты. Ни цены себе. Ни веры в то, что где-то за воротами мир ждёт их с радостью.
— И завтра я им скажу: вы свободны. И что дальше?
— А дальше, госпожа, я скажу вам, что бывает. — Тэрвин загнул палец. — Первое. Часть из них перепугается так, что станет умолять оставить всё как было. Я видел это дважды. Старик, отслуживший дому сорок лет, встаёт на колени и просит не давать ему вольную, потому что «не хочу умирать чужим». Свобода для него — не подаренный свет. Это вырванный из-под ног пол, на котором он стоял всю жизнь. Он привык к голоду, к пинкам, к темноте — но всё это былоеготемнотой. Понимаете? Хуже нет ничего для человека, который вырос в клетке и достал до