Имя им - свобода - Катерина Дэй
Мира чуть нахмурилась.
— Я думала, Дом ставит — Дом снимает.
— Дома ставят, — сухо ответил судья. — А снимает судейская власть. Не потому, что Домам не доверяют и боятся за раба. Боятся за слово «свободен». Если вольную сможет отменить тайный нож в каком-нибудь поместье — вольная перестанет быть волей и станет сделкой. Поэтому с давних пор уничтожение клейма дело рук мастеров Судейства. Они состоят на службе у суда, присягнули ему и ни одному Дому не принадлежат. Что бы ни случилось с их жалованьем, с их семьями, с их домами — рука не дрогнет и лезвие не солжёт. За это их держат вне всяких родов. За это же их мало.
Он поднялся из-за стола.
— Прошу следовать за мной. Снятие клейма совершается не здесь, а в особом зале. В присутствии всех сторон и при мне. Так требует закон. После этого я выдам три свидетельства о свободе.
За дальней дверью зала открылся узкий каменный ход — низкий, без единого окна, освещённый лампами на цепях, — и ход этот шёл вглубь здания, под уровень земли. Тэрвин шёл сзади, прижимая папку к груди; за ним — стражники, Зарина, Зарг, Энджил. Мира шла за судьёй, и ступени уходили вниз, и с каждым шагом воздух становился теплее — не сырым, как подвалы, а сухим, горячим, пахнущим углём и маслом.
Дверь в конце хода была бронзовой.
Судья снял с пояса второй ключ — тяжёлый, чёрный, с зубцами в два пальца длиной, — и повернул его в замке. Дверь открылась с глубоким, тягучим звуком, как открывается храм.
— Зал клеймения, — сказал он. — Единственный в Ларии. Во всей Веларии их три. Здесь ставят клейма и здесь же, по закону вольных, их снимают.
Мира вошла и остановилась.
Зал был круглый. Каменные стены, отполированные веками до тусклого блеска, уходили вверх к куполу, и в центре купола зияло отверстие, через которое падал единственный столб дневного света — узкий, тяжёлый, падающий точно на круглое возвышение в центре пола. На возвышении стояло низкое сиденье из чёрного дерева — не кресло, не трон, а что-то среднее: место, где сидел тот, с чьей кожей работали. По стенам, полукругом, — три жаровни с раскалённым углём, кувшины с маслом, полки с инструментами: щипцы, ложки для прижиганий, свинец, мел, полотна. Всё начищено. Всё на своём месте, как на месте инструменты хирурга, и от этой точности веяло не ремеслом — верой.
А вдоль стен, у дальней полуокружности, стояли люди.
Их было трое. Двое пожилых и один средних лет, в простых тёмных рубахах без знаков Дома, только узкая серебряная полоса на рукаве, знак службы при суде. Они не кланялись и не ждали. Они просто стояли и Мира поняла, что так они стояли всегда: у дверей зала клеймения, ожидая, кого приведут. Ставить клеймо. Или снимать.
— Мастера клеймения, — представил судья. — Старший Врейн. Его руки снимали клеймо трижды за тридцать лет службы. Младшие — Дарм и Коль. Говорить с ними можно. Приказывать бессмысленно. Они слушаются только закон.
Старший из троих Врейн, седой, с руками, покрытыми старыми мелкими шрамами от углей, шагнул вперёд и поклонился судье. Потом медленно, очень внимательно оглядел стоявших у входа: госпожу в пепельном, управляющего с папкой, троих — огромного воина с бинтами, девушку в сером, спокойного халландца.
— Трое, — сказал он. Голос был ровный, простой, рабочий. — Подходите по очереди.
— Зарина, — тихо сказал Зарг, — иди.
Девушка решительно шагнула вперёд, мимо брата, мимо госпожи, прежде чем кто-то успел открыть рот.
Она подняла руку и стянула с плеча серое платье — быстро, не дрогнув, открывая маленькое, свежее клеймо Варанга, поверх старого из дома Равен.
Врейн посмотрел на клеймо коротко, профессионально, как смотрят на рану, и кивнул:
— Свежее. Хорошо снимется. Садись, девочка. Спина прямая. Кричать можно стены толстые.
— Я не буду кричать, — сказала Зарина.
Врейн работал молча, без суеты, двумя руками, как работают люди, для которых это ремесло, а не страшная необходимость. Сперва он нанёс на плечо Зарины что-то виде геля, затем поднёс нож к жаровне, лезвие потемнело от нагрева, потом чуть посветлело, когда металл достиг нужной температуры — не раскалён добела, но достаточно, чтобы резать ровно, не рвать кожу, и при этом сразу прижечь мелкие сосуды. Дарм подавал инструменты, не дожидаясь команды: сначала тонкую костяную лопатку, чтобы приподнять край старого клейма, потом сам нож, острый, как бритва, но с закруглённым кончиком: чтобы не уйти глубже, чем нужно. Третий мастер по имени Коль держал полотно и кувшин с маслом наготове, а рядом на низком столике стояли три глиняных горшочка с мазями для разных этапов.
Процедура была отработана до секунды. Сначала — лёгкий надрез по контуру клейма: не глубоко, только чтобы отделить слой старой рубцовой ткани от живой кожи. Потом — послойное снятие: мастер не рвал, а снимал тонкими лепестками, будто снимал кожуру с плода, только делал это так, чтобы не задеть мышцы и не оставить рваных краёв. Каждый надрез тут же чуть прижигался обратной стороной лезвия — не чтобы выжечь, а чтобы остановить кровь и запечатать капилляры. И только после того, как клеймо было полностью удалено, на рану наносили мазь — первую, самую густую, тёмно‑янтарную, с запахом смолы и сухих трав.
Следующим этапом наложили тонкий слой свинцовой пудры, смешанной с порошком из высушенных корней, впитывал лишнюю влагу и не давал ткани «ползти» в стороны, формируя грубый рубец. Это был старый, проверенный способ: не столько лечить, сколько направлять заживление.
Когда Врейн отступил и Дарм закончил с пудрой, Зарина выпрямилась. Лицо её было белым, как пергамент, губы закушены, но спина прямая.
— Это ничего. Это ничего, — прошептала она. — Это — конец цепи.
Врейн кивнул, не ради вежливости, а как человек, который знает цену этим словам.