Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

— Если завтра Маттео попросит тебя что-то рассказать… думай, что говоришь. Он не любит, когда ему врут. Но ещё меньше он любит, когда ему говорят правду не вовремя.

Дверь закрылась. Я осталась одна — с сигаретами, которые не смогу выкурить из-за датчиков, с морем за стеклом и с двумя неделями, которые у меня украли из жизни.

И где-то внизу, в тёплом свете камина, люди решали, когда именно меня «уберут».

Дни потекли однообразно — вязко, как мед на холоде. Сначала я почти не выходила из спальни: лежала, слушала, какдом дышит вентиляцией, как где-то внизу щёлкают замки, как шаги Рика иногда останавливаются у моей двери и тут же уходят.

Моя «золотая клетка» оказалась действительно золотой: панорамные окна, светлые стены, запах дерева и дорогих средств для уборки. Но клетка оставалась клеткой — и это чувствовалось в мелочах. В ручках окон не было положения «на проветривание». Дверь закрывалась бесшумно, но слишком плотно, словно банковская. И самое неприятное — тишина. Не уютная, домашняя. А та, что бывает в местах, где у любого звука есть цена.

Любопытство и голод, как и всегда, оказались сильнее гордости. На третий или четвёртыйдень я вышла в коридор и поймала себя на детском желании идти на цыпочках — будто дом мог меня услышать и наказать.

— Вот и правильно, — раздался голос из-за угла. — А то я уже думал, что ты решила умереть назло всем.

Рик стоял, прислонившись к стене, с чашкой кофе и небрежно взъерошенными волосами. У него была эта раздражающая способность выглядеть так, будто он здесь хозяин, хотя я отлично знала, что он — не хозяин. Он был частью механизма.

— Я просто не хочу видеть никого из вас, — сухо сказала я.

— Тогда плохие новости, принцесса: я тоже «из нас». Но я хотя бы симпатичный.

— Самовлюблённый, — поправила я.

Он ухмыльнулся и кивком показал в сторону лестницы:

— Пойдём. Экскурсия. Только без героизма, ладно? Территория строго ограничена. Не потому, что я жадный, а потому что… ну, потому что.

Он не договорил, и это «потому что» повисло, между нами, тяжелее железа.

Дом был устроен так, чтобы одновременно казаться курортом и тюрьмой. Гостиная — огромная, светлая, почти выставочная. На диване — подушки, которые никто не мнёт. На столе — журнал, который никто не читает. И полка книг… целая полка книг на русском языке.

Я провела пальцами по корешкам, словно проверяя, настоящие ли они.

— Это… чья шутка? — спросила я, не оборачиваясь.

— Не шутка. «Маттео распорядился», — Рик сказал это так, будто сам удивлялся.

Имя Маттео прозвучало, как щелчок предохранителя. Я напряглась автоматически.

— Он думает, что сможет удержать меня книгами? — спросила я и вытащила первую попавшуюся книгу. Чехов. Слишком уютно для этого места.

— Удержать можно по-разному, — сказал Рик. — Иногда достаточно дать человеку плед. Иногда — забрать у него всё.

Я посмотрела на него внимательнее. За его шуточками и наглостью пряталась привычка жить среди угроз — и делать вид, что ему всё равно.

— А ты… ты какой вариант предпочитаешь? — спросила я.

Он поднёс чашку к губам и сделал паузу.

— Я предпочитаю не выбирать, — наконец сказал он. — Меня не спрашивают.

Прислугу я видела редко. Они появлялись бесшумно, как тени: женщина средних лет с уставшими глазами — Мариана, кажется; ещё одна, молодая, с ярко-рыжими волосами, Лилит, которая почти не говорила и только кивала. И мужчина, обслуживающий бассейн итехнику, — низкий, жилистый, с руками, пахнущими хлоркой и металлом. Он однажды задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно, и поспешно отвёл глаза. Не страх — предупреждение.

Второй раз, когда я спустилась на кухню, Мариана поставила передо мной тарелку, не глядя.

— Суп. Вам надо есть, — произнесла она на ломаном русском и сразу занялась салфетками, словно боялась, что за лишнее слово её оштрафуют.

— Мариана… — тихо начала я.

Она подняла глаза — и в них было что-то невыносимо человеческое, неуместное здесь.

— Не надо, — шепнула она по-итальянски и покачала головой. — Non parlare. Нельзя.

Я замолчала. Потому что впервые поняла: не только я здесь пленница правил.

Маттео попадался мне редко, и каждый раз это ощущалось как прогулка по лезвию ножа.

Один раз — в коридоре. Я вышла из спальни с книгой и столкнулась с ним почти лоб в лоб. Он был в тёмной рубашке, без пиджака.

— Доброе утро, — вырвалось у меня машинально.

Он посмотрел на книгу в моих руках.

— Тебе удобно читать в сложившейся ситуации? — спросил он по-русски слишком правильно.

От неожиданности я даже не сразу нашла злость.

— Удобно было бы жить своей жизнью, — сказала я еле выдержав его взгляд и откровенную насмешку.

На что он лишь усмехнулся и прошёл мимо.

Один раз я проснулась от громкого стука в дверь.

Звук врезается в сон резко, будто кто-то бьёт не по дереву, а прямо по моим нервам. Я вскакиваю слишком быстро, сердце тут же срывается в бешеный ритм. Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Чужая комната. Высокий потолок. Тяжёлые шторы, сквозь которые едва пробивается мутный утренний свет. Запах дорогого постельного белья и чего-то холодного, стерильного, будто этот дом никогда не был настоящим домом.

Я даже не успеваю спросить, кто там.

Дверь открывается.

На пороге появляется Рик.

Он входит без разрешения, как человек, которому не нужно спрашивать. Его глаза слишком спокойны. Неприлично спокойны. Так смотрят не тогда, когда приносят новость, а когда исполняют заранее написанный пункт плана. Ни тени сомнения, ни раздражения, ни сочувствия. Только ровная, пугающая уверенность.

Я натягиваю одеяло выше, хотя понимаю, насколько жалкой выглядит эта попытка защититься.

— Сегодня в доме Маттео пройдёт светский приём, — произносит он, будто сообщает расписание завтрака. — Владлена, тебя отвезут в город. Я буду ждать тебя там. Тебя приведут в порядок: салон красоты, вечернее платье, макияж. Всё должно быть идеально.

Слова падают одно за другим, холодные и тяжёлые.

Салон красоты. Вечернее платье. Приём.

Звучит почти нормально. Почти красиво. Если забыть, что меня никто не спрашивал. Если забыть, что за каждой вежливой фразой здесь стоит приказ.

Я медленно