Куда ты денешься? - Натаэль Зика
— Боюсь, вы ошибаетесь, — выдавила из себя Алёна. — Мы с Максимилианом Денисовичем никогда не говорили ни о чём... таком. Между нами ничего нет! Он просто помогает нам, не больше! Он не может... я ему совсем не подхожу! И он ни разу не дал мне понять, что испытывает что-то большее, чем благодарность за лечение и...
— Угу, — улыбнулась Вера, глядя за спину Алёны — в окно. — Сейчас сама увидишь, что он на самом деле испытывает. Вон — летит, как на пожар.
Алёна обернулась и успела заметить: на крыльце промелькнула мужская фигура, затем грохнула дверь, раздались, приближаясь, торопливые шаги.
И в гостиную ворвался — иначе не скажешь — Максимилиан Вересов.
Глава 45
Влетев в дом, Макс на мгновение замер, пытаясь определить, в какой части дома что-то происходит. Со стороны столовой раздался звук, будто кто-то задел ложечкой о чашку или тарелку, и он, не раздумывая, бросился туда, но по дороге к нему выбежал Савва.
— Дядя Макс! А дождик уже закончился?
Держа обеими руками жёлтую игрушку, он вплотную подошёл к Вересову и застыл, доверчиво глядя снизу вверх.
— Нет, Савушка, — машинально ответил Максимилиан, — не закончился.
— Жалко, — расстроился тот. — А мне бабушка экскаватор принесла. Он сам ездит и сам может копать, только надо кнопочки нажимать, — и малыш помахал джойстиком. — Но как же я его испытаю, если на улицу мама не разрешила, а в доме только пол? Разве что...
И взгляд мальчика переместился вправо. Макс проследил за ним — и увидел тяжёлую керамическую кадку, в которой рос большой фикус. Земля под растением выглядела влажной и рыхлой — в самый раз для раскопок.
— Если ты раскопаешь фикус, — медленно проговорил Вересов, — то он погибнет.
— Бабушка расстроится, да? — поинтересовался ребёнок.
— Да. Мама тоже огорчится. Ей придётся собирать землю и мыть пол.
Мальчик нахмурился, явно взвешивая все за и против. Максимилиан уже почти выдохнул — но тут до него дошло.
— Так, стоп! Какая бабушка расстроится и какая подарила экскаватор?
А в голове мелькнуло: «Приехала Зайцева? Но как она нашла… Вернее, как её пропустили в посёлок?»
Савва с готовностью затараторил, объясняя, что приехала бабушка и привезла во-от такой торт и новую игрушку. И торт он, Савва, попробовал — вкусный! А с экскаватором проблема — на улицу нельзя, а здесь не покопаешь.
Но Вересов уже направлялся к столовой.
Вошёл и быстро оглядел диспозицию — мама и Алёна сидели за столом, перед каждой чашка, тарелка. И на отдельном блюде — да, торт.
Макс приблизился к Алёне, сканируя её внешность — ни покрасневших глаз, ни следов слёз.
— Макс, ты что, как на пожар? — воскликнула матушка. — И в обуви?! А Алёне потом мыть...
Опешив — такого вступления он не ожидал — Вересов машинально разулся.
Прямо здесь.
— А... а что это вы тут делаете? — ляпнул невпопад, задвигая туфли ногой к стене.
— Мы? Чай пьём. С тортом. Хочешь?
Сказав это, Вера Николаевна вопросительно посмотрела на Алёну. И добавила, добивая сына:
— Если хозяйка не против.
Максимилиан растерянно переводил взгляд с одной женщины на другую, и до него медленно доходило — всё в порядке!
Не считая того, что самые дорогие для него женщины, похоже, спелись.
Вернее — спились.
Чаем.
Сначала спились, а потом и спелись. Или наоборот? Впрочем, какая разница? Главное, обе в порядке и в хорошем расположении духа.
От сердца отлегло.
Максимилиан, отодвинув ближайший стул, опустился на него и выдохнул:
— Хочу! И чаю, и торт. И подробности — когда это вы…. успели?!
Алёна подорвалась с места:
— Сейчас принесу приборы!
Он дёрнулся было за ней, досадуя, что сам не догадался, но поймал лукавый взгляд матери и сделал вид, что рассматривает скатерть.
Через несколько секунд Никольская вернулась, опустила на стол десертную тарелку, рядом положила вилочку с чайной ложечкой. А когда попыталась поставить чашку, то произошла серия ДТП местного значения: Макс потянулся, желая помочь, и, берясь за фарфор, случайно задел Алёнины пальцы.
Короткое касание — и их будто током ударило.
Оба рефлекторно разжали руки.
Чашка полетела вниз, ударилась о пол — только осколки брызнули в стороны.
— Я уберу! — вскакивая, выпалил Макс.
— Я сама, — поднимаясь с ним одновременно, бросила Алёна.
Они синхронно шагнули, наклонились и столкнулись лбами. Не до сотрясения, конечно, но ощутимо. Так, что перед глазами вспыхнули белые пятна.
Алёна охнула и отпрянула. Максимилиан замер.
Вблизи лицо Алёны — без привычной сдержанности и нейтрально-вежливого выражения, которые она надевала, как броню — выглядело так трогательно, что у него второй раз за несколько секунд перехватило дыхание.
Женщина покачнулась, теряя равновесие, и Вересов едва успел её удержать за плечи.
— Прости, — выдохнул он. — Больно? Надо лёд приложить.
— Не надо! — она потрогала лоб. — Даже шишки нет.
Но Макс уже выпрямился и направился на кухню — к холодильнику.
Никольская извиняюще посмотрела на отчего-то донельзя довольную Веру Николаевну, вздохнула и снова опустилась на корточки — собирать осколки.
Между тем Вересов благополучно разжился льдом, завернув кубики в кухонное полотенце, и уже дошёл до столовой, когда снова из глубины дома вылетел Савва. Мальчишка нёсся по коридору, прижимая к груди жёлтый экскаватор, и его босые ноги звонко шлёпали по полу.
Увидев россыпь осколков и коленопреклонённую мать, ребёнок ускорился:
— Мама, дай мне! У меня экскаватор, он сейчас всё-всё соберёт!
Макс едва успел его подхватить — поймал на лету, поднял, прижал к себе.
— Стой! Ты наступишь на стекло и порежешься.
Савва забрыкался было, но мужчина уже нёс его к стулу. Усадил, придержал за плечи.
— Посиди, хорошо?
И Алёне:
— Алён, ну зачем ты руками? Есть же щётка. Лучше возьми у меня лёд и подержи, пожалуйста, экскаваторщика, пока я тут всё уберу.
Вера Николаевна с умилением наблюдала за этой сценой. Смотрела на сына, который бережно держал чужого ребёнка, на смущённую Алёну, и чувствовала, как её заливает теплом.
Её сын и эта женщина выглядели такими трогательными и так боялись показать свои чувства, что у неё не осталось никаких сомнений — она приехала не зря!
Осколки убрали быстро: Макс подмёл, Алёна выбросила крупные осколки, а Савва крутился на стуле, давая ценные указания. И как только ему разрешили встать,