Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

Мне захотелось обнять его прямо там, на ветру, посреди города.

— И ты всё равно вырос таким…

— Каким?

Я запнулась.

— Цельным.

Он смотрел на меня, и в глазах у него было что-то такое, от чего у меня защемило сердце.

— Рядом с тобой я не чувствую себя цельным, — сказал он тихо. — Рядом с тобой я всё время на грани.

— Плохой грани?

— Самой живой.

После этого он поцеловал меня прямо на улице — коротко, но так, что я потом ещё минут десять не могла вспомнить, о чём мы говорили до этого.

Так началось то странное время, которое позже я вспоминала как самый светлый и самый обречённый отрезок своей жизни.

Мы не объявляли себя парой. Нигде не выкладывали фото. Не обсуждали “статус”. Просто были вместе. Почти каждый день. Между работой, учёбой, дедлайнами, вечерними поездками, бессонными ночами и жадной нежностью, от которой голова кружилась сильнее, чем от страсти.

Он забирал меня после пар.

Я приезжала к нему в офис с кофе.

Он присылал мне короткие сообщения среди дня:

“Ела?”

“Не сиди до ночи.”

“Ты сегодня мне снилась, и это мешает работать.”

А я жила от сообщения до сообщения, от встречи до встречи, от его “Ева” до следующего “Ева”.

Счастье оказалось очень телесным.

У него был голос, от которого подкашивались ноги.

Руки, которые умели успокаивать ещё до слов.

Привычка целовать меня в висок, когда я злилась.

И взгляд, от которого я всякий раз чувствовала себя не просто желанной — нужной.

Но именно в такие периоды жизнь обычно уже готовит удар.

Первые тревожные звоночки я услышала слишком поздно.

Однажды мы сидели у него дома, ели пасту из коробок, потому что оба пришли голодные и уставшие, и он вдруг спросил:

— Ты же не собираешься после диплома идти куда-нибудь без меня?

Я подняла глаза.

— В каком смысле?

— В прямом. Я хочу, чтобы ты работала со мной.

Я замерла.

— Это предложение?

— Да.

— Настоящее?

— Настоящее.

У меня внутри всё расцвело.

— Артём…

— Но, — добавил он, и я сразу почувствовала, как что-то меняется, — не на полную. Не с перегрузом. Не с утра до ночи, как ты умеешь. Мне не нужна рядом загнанная лошадь.

Я улыбнулась.

— Я вообще-то человек.

— Ты вообще-то стихийное бедствие в юбке.

— Спасибо.

Он усадил меня к себе на колени.

— Я серьёзно. Я не хочу, чтобы ты убивалась на работе.

— А чего ты хочешь?

Он поцеловал меня в шею.

— Чтобы ты была рядом. Чтобы у тебя были силы на жизнь. На меня. На дом.

Я насторожилась.

— На дом?

— Да.

— То есть ты уже распределил, где мне быть?

Он почувствовал, как я напряглась.

— Ева, не начинай.

— Я не начинаю. Я просто спрашиваю.

— Я хочу о тебе заботиться. Это плохо?

— Нет. Плохо, когда под видом заботы женщину ставят в красивую клетку.

Он резко убрал руки с моей талии.

— Ты серьёзно сейчас?

— А ты?

Мы посмотрели друг на друга.

Это была ещё не ссора.

Но уже первая тень на нашем безоблачном небе.

Ту тему мы тогда замяли.

Точнее, замял он — по-своему. Поцеловал меня так, что я на несколько минут забыла, как меня вообще зовут, потом утащил в спальню, и разговор растворился в нашем обычном безумии.

Но осадок остался.

Совсем тонкий.

Почти незаметный.

Как первый волосок трещины на стекле.

Я начала замечать, что Артём любит знать обо мне всё. Где я. С кем. Во сколько закончились пары. Почему не ответила десять минут. Почему шла домой пешком, если можно было взять такси. Почему Костя с потока написал мне ночью по поводу проекта. Почему преподаватель задержал меня после пары. Почему я в этой юбке.

Нет, это не было грубостью. Не было запретами в лоб. Он не кричал, не устраивал диких сцен, не требовал немедленно подчиняться. Но в нём постепенно проявлялось что-то жёсткое, почти собственническое, и я не сразу поняла, насколько это серьёзно.

Однажды он приехал за мной без предупреждения. Я вышла из университета как раз в тот момент, когда Костя — мой одногруппник и давний приятель — придержал мне дверь и предложил подвезти до дома, потому что сам ехал в ту сторону.

— Спасибо, не надо, — уже ответила я, когда увидела машину Артёма.

Он стоял рядом.

Смотрел.

И лицо у него было таким спокойным, что у меня всё внутри похолодело.

— Привет, — сказала я осторожно.

— Садись.

Только это.

Ни “как дела”, ни “соскучился”, ни обычного тёплого взгляда.

Я села. Пристегнулась. Мы тронулись с места.

Пять минут он молчал.

Потом спросил:

— Кто это?

— Костя. Мы вместе учимся.

— И часто он трогает тебя за локоть, когда открывает двери?

Я резко повернулась к нему.

— Что?

— Ты слышала.

— Артём, ты сейчас серьёзно?

— Более чем.

Я вспыхнула.

— Он просто придержал мне дверь.

— Не просто.

— Да просто!

Он резко перестроился, и я поняла по его рукам на руле, что он в бешенстве.

Тихом. Холодном. Опасном.

— Мне не нравится, когда к тебе прикасаются посторонние мужчины.

— Посторонние? Он мой одногруппник.

— Мне плевать.

— А мне — нет!

Машина остановилась у светофора. Он повернулся ко мне.

— Запомни одну вещь, Ева. Я очень терпеливый. Но не в этом.

Я смотрела на него и чувствовала, как вместе с раздражением во мне поднимается страх.

Не такой, чтобы сбежать.

Но такой, чтобы впервые всерьёз задуматься: а насколько глубокая у этого мужчины тень?

— Я не вещь, — сказала я тихо.

— Я знаю.

— Тогда не говори со мной так.

Его взгляд чуть дрогнул.

Он выдохнул.

— Хорошо. Не так. Иначе. Мне тяжело видеть рядом с тобой других мужчин.

— Почему?

Он горько усмехнулся.

— Правда не понимаешь?

— Хочу услышать.

Пауза.

— Потому что я болен тобой.

И вот опять.

Опять одно слово — и я уже не могу удерживать злость в чистом виде, потому что она начинает плавиться от этого чёртова признания.

— Артём…

— Я не умею делить то, что люблю.

Эта фраза врезалась в меня слишком глубоко.

Люблю.

Он сказал это так естественно, что сам, кажется, не сразу понял.

Но я поняла.

И он понял, что я поняла.

Мир в машине остановился.

— Что ты сказал? — почти шёпотом спросила я.

Он смотрел на дорогу.

Слишком прямо.

— Ты слышала.

У меня зазвенело в груди.

— Повтори.

Он медленно повернул голову ко мне.

И впервые за всё время нашего знакомства на его лице было