Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

— Красиво, — выдохнула я.

— Ты первая, кто так сказал без обязательной фразы “как в журнале”.

— Потому что здесь не как в журнале. Здесь… живо. Просто очень собрано.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Ты всё равно видишь пространство как человек, который слушает стены?

Я смутилась.

— Наверное.

— Мне это нравится.

Он снял пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Это движение было самым обычным, но я поймала себя на том, что смотрю на его руки слишком долго. На сильные запястья. На длинные пальцы. На то, как под белой тканью двигаются плечи.

Господи.

Я резко отвернулась к окну.

Ночной город лежал внизу россыпью огней. В стекле отражались мы оба. Я — напряжённая, маленькая, с горящими щеками. Он — высокий, тёмный, собранный даже в тишине.

— Чай? Вино? Вода? — спросил он.

— Вода.

— Хорошо.

Пока он был на кухне, я пыталась выровнять дыхание.

Не получалось.

Он вернулся, протянул мне стакан. Наши пальцы коснулись друг друга. Коротко. Почти случайно. Но по телу всё равно прошёл разряд.

— Ты опять дрожишь, — сказал он негромко.

— Это уже становится унизительно.

— Для меня — нет.

Я вскинула на него взгляд.

Он стоял очень близко. Слишком близко. И в его глазах сейчас было не спокойствие. Не деловой холод. Не мягкий интерес. Там была жажда, которую он больше не прятал.

— Ева.

Просто имя. Но у меня поджались пальцы на ногах.

— Да?

— Последний раз спрашиваю. Ты хочешь остаться?

Я могла соврать.

Могла отступить.

Могла сохранить остатки здравого смысла.

Но я уже слишком устала быть правильной рядом с ним.

— Да, — прошептала я.

И он подошёл.

Не резко. Не как хищник.

Как мужчина, который слишком долго себе запрещал.

Ладонь легла на мою шею. Большой палец скользнул под подбородок, поднимая лицо. Он смотрел на мои губы так, будто и правда думал о них все эти дни. А потом поцеловал.

Медленно.

Глубоко.

Так, что из меня будто вынули позвоночник.

Я не знала, куда девать руки, дыхание, саму себя. Вцепилась в его рубашку, чувствуя под пальцами тёплую ткань и силу тела под ней. Он тихо выдохнул мне в рот, как будто сам держался на последней нитке.

— Чёрт, — хрипло сказал он между поцелуями. — Какая ты…

— Какая?

— Опасная для меня.

Я нервно рассмеялась, но смех сразу растворился, потому что он снова поцеловал меня — уже жаднее. Ладонь скользнула по спине вниз, к талии, и в этом движении не было ни торопливости, ни грубости. Только уверенность мужчины, который точно знает, чего хочет, и при этом оставляет тебе право дышать.

Я сама не заметила, как оказалась прижата к нему всем телом.

Слишком близко.

Слишком хорошо.

Слишком правильно.

— Если ты сейчас скажешь “стоп”, я остановлюсь, — прошептал он мне в висок.

Вместо ответа я обняла его за шею.

И это было моим первым настоящим признанием.

Он не взял меня сразу в спальню.

Почему-то именно это я запомнила особенно остро.

Не потому, что боялся. Не потому, что не хотел. Как раз хотел он так, что это чувствовалось в каждом вдохе, в каждой напряжённой мышце, в каждом взгляде, от которого у меня темнело внизу живота. Но он не спешил.

Словно понимал: для меня важно не просто случиться, а быть принятой в это медленно, с уважением, с вниманием, с тем самым ощущением, что меня не берут — меня выбирают.

Мы целовались в гостиной. У окна. У дивана. У стены. Как два человека, которые слишком долго обходили друг друга по кругу и наконец перестали притворяться.

Он целовал меня так, будто пробовал на вкус каждый мой вздох.

Так, будто моя кожа для него была не телом, а откровением.

Когда его пальцы скользнули под край пиджака, я вздрогнула.

Не от страха.

От того, как сильно всё тело уже ждало его.

— Замёрзла? — шепнул он, прижавшись губами к моей щеке.

— Нет.

— Тогда почему дрожишь?

Я приоткрыла глаза и увидела, что он улыбается. Не насмешливо. Скорее слишком нежно, почти невыносимо нежно.

— Потому что ты задаёшь слишком много вопросов.

— Я хочу знать, где ты сейчас.

— В смысле?

— В себе. В этом. Во мне.

От такого голоса у меня внутри всё становилось мягким и беспомощным.

— Я здесь, — сказала я честно. — Полностью.

Он закрыл глаза на секунду, будто это признание ударило и по нему.

А потом тихо выдохнул:

— Тогда идём.

Спальня была такой же, как вся квартира: спокойной, строгой, огромной. Тёмное изголовье, светлое бельё, мягкий рассеянный свет. Я остановилась у двери. Не потому что передумала. Потому что в этот момент ко мне всей тяжестью пришло осознание.

Сейчас.

Правда сейчас.

Он подошёл сзади и осторожно убрал волосы с моей шеи.

— Посмотри на меня.

Я обернулась.

В его лице не было ни тени игры. Только сосредоточенность и что-то ещё — почти трепет, от которого у меня сжалось сердце.

— Ты уверена?

— Да.

— Совсем?

— Да, Артём.

Он на мгновение прикрыл глаза, словно ему физически тяжело было слышать своё имя в моём рту вот так.

— Ты понимаешь, что после этой ночи я уже не смогу к тебе относиться легко?

— А ты сейчас относишься легко?

— Нет.

— Тогда какая разница?

Он тихо усмехнулся. Почти с болью.

— Умная девочка.

— Я не девочка.

— Вот именно в этом и проблема.

Он поцеловал меня снова — уже в спальне, уже медленнее, уже как будто окончательно приняв решение не останавливаться. Пиджак соскользнул с моих плеч. Потом свитер. Его ладони были везде — на талии, на спине, на лице, в волосах. Но нигде не было спешки. Он будто изучал меня, как изучают то, что страшно спугнуть и невозможно отпустить.

Я дрожала, когда он расстёгивал пуговицы моей рубашки.

— Смотри на меня, — сказал он хрипло, когда я попыталась спрятать лицо.

— Мне неловко.

— Почему?

— Потому что ты слишком… смотришь.

— А я хочу смотреть. На тебя. Не мимо. Не потом. Сейчас.

У меня перехватило дыхание.

Я никогда не чувствовала себя настолько раздетой ещё до того, как на мне исчезла последняя ткань.

Он стянул рубашку, провёл ладонями по плечам вниз. Остановился на талии. Просто держал.

И от этого простого удерживания колени подгибались сильнее, чем от любого напора.

— Красивая, — сказал он тихо, словно самому себе.

Я зажмурилась.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я поверю.