Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

— А я хочу, чтобы ты поверила.

Кажется, именно в этот момент я окончательно перестала держаться.

Потому что страсть — это одно.

А вот когда рядом с ней появляется нежность, против неё почти невозможно выстоять.

Ночь была длинной.

Тёплой.

Сумасшедшей.

Он был внимателен до боли, до стыда, до слёз. Он ловил каждую мою реакцию, каждое сжатие пальцев, каждый вдох, словно от этого зависело не меньше, чем всё. И я никогда прежде не знала, что можно чувствовать себя одновременно такой беззащитной и такой сильной.

Когда под утро я лежала у него на груди, слушая, как медленно успокаивается его сердце, мне вдруг стало страшно.

Не за ночь.

За завтра.

За то, как я теперь буду без него.

Я проснулась первой.

Небо за окном уже светлело, город внизу начинал шуметь, а я лежала, не шевелясь, и смотрела на мужчину, который спал рядом.

У Артёма во сне лицо было моложе. Мягче. Исчезала эта вечная собранность, жёсткость в линии рта, напряжение между бровями. Оставался просто красивый мужчина с тёмными ресницами и ладонью, тяжело лежащей у меня на талии.

Мой мужчина.

Эта мысль обожгла.

Слишком рано. Слишком громко. Но я всё равно подумала именно так.

Я осторожно провела взглядом по его плечу, шее, лицу и вдруг ощутила такую волну нежности, что стало трудно дышать. Хотелось коснуться. Разбудить поцелуем. Прижаться крепче. Спросить, что теперь будет с нами. Сказать глупое, ужасное, прекрасное: я, кажется, уже не умею спокойно.

Но я не успела.

Он открыл глаза.

Без рывка. Без дезориентации. Просто вдруг посмотрел на меня — сразу осознанно, сразу глубоко, сразу так, что у меня вспыхнули щёки.

— Доброе утро, — хрипло сказал он.

— Доброе.

— Ты давно не спишь?

— Не очень.

Он медленно провёл ладонью по моей спине, от чего я непроизвольно вздрогнула.

— Ты сейчас такая красивая, что я начинаю ненавидеть утро как слабое препятствие.

Я тихо рассмеялась и спрятала лицо у него на груди.

— Не говори такие вещи.

— Почему?

— Потому что я не умею на них спокойно реагировать.

— А я не хочу, чтобы ты реагировала спокойно.

Он приподнял моё лицо за подбородок и поцеловал. Совсем не так, как ночью. Иначе. Мягче. Ленивее. Но именно этот утренний поцелуй почему-то оказался ещё опаснее. В нём было не только желание.

В нём была привычка, которой у нас ещё не было — и которая уже рождалась.

— Останься сегодня, — сказал он мне в губы.

Сердце сжалось.

— Мне на пары.

— Прогуляй.

— Я хорошая девочка.

— Уже нет.

Я шлёпнула его по плечу, и он тихо засмеялся.

Господи.

Он смеётся со мной в постели.

Я обречена.

Но уйти всё равно пришлось. Университет, практика, реальная жизнь не отменялись. Я одевалась у него в спальне, чувствуя спиной его взгляд.

— Ты специально это делаешь? — спросила я, пытаясь застегнуть блузку дрожащими пальцами.

— Что именно?

— Смотришь так, будто я опять сейчас всё с себя сниму.

Он медленно поднялся с кровати. Без стыда, без суеты, во всей своей мужской, спокойной, опасной красоте подошёл ко мне и сам застегнул одну из пуговиц на моей блузке.

Потом вторую.

— А ты не снимешь?

— Артём!

Он улыбнулся одними глазами.

— Всё, молчу.

Но не отошёл.

Остался стоять вплотную, ладонями на моей талии.

— Я заеду за тобой вечером.

Это прозвучало так просто, будто так было всегда.

— А если у меня планы?

— Я подожду.

— А если очень важные?

— Тогда подожду дольше.

Я смотрела на него и чувствовала, как меня затапливает счастье. Глупое. Чрезмерное. Девчоночье. То самое, над которым обычно посмеиваются взрослые и опытные женщины.

Мне было всё равно.

Я была любима этим мужчиной.

Или как минимум очень сильно нужна.

В тот день между парами я летала. И да, именно так это ощущалось. Не шла, не бежала, не жила — летала. Даже старые стены университета казались менее унылыми, преподаватели — менее занудными, одногруппницы — менее уставшими.

Саша, моя ближайшая подруга, утащила меня в столовую и, глядя на моё лицо, сразу прищурилась.

— Кто он?

Я поперхнулась чаем.

— Что?

— Не прикидывайся. Я тебя знаю восемь лет. У тебя вид женщины, которую только что очень качественно любили.

— Саша!

Она довольно откинулась на стуле.

— Ага. Значит, угадала.

Я закрыла лицо ладонями.

— Это так заметно?

— Как неоновая вывеска. Давай, колись.

Я долго молчала. Потом всё-таки сказала:

— Это Артём Воскресенский.

Саша замерла с вилкой в руке.

— Тот самый?

— Тот самый.

— С которым у тебя практика?

— Да.

— Ева, ты нормальная вообще?!

— Пока не знаю.

— Он же старше тебя лет на… сколько?

— На девять.

— И начальник.

— Почти.

— И наверняка привык, что женщины на него падают штабелями.

— Саша.

— Что “Саша”? Я пытаюсь быть хорошей подругой и орать за тебя заранее.

Я улыбнулась помимо воли.

— Он не такой.

Саша посмотрела на меня долго. Слишком долго.

— Ой, вот это самое страшное.

— Почему?

— Потому что ты это говоришь так, будто уже не вытащить.

Я не стала спорить.

Потому что она была права.

Он и правда ждал вечером.

Стоял у университета, прислонившись к машине, и разговаривал по телефону. Высокий, собранный, в тёмном пальто. Девушки вокруг косились на него так, будто он сошёл с обложки чего-то дорогого и опасного.

А я шла к нему и понимала, что сердце сейчас выскочит наружу от одного только вида.

Он увидел меня сразу. Закончил разговор без лишних слов, убрал телефон и посмотрел так, что мне захотелось одновременно подойти быстрее и остановиться.

— Привет, — сказала я, стараясь звучать спокойно.

— Привет.

— Долго ждёшь?

— Нет.

— Врёшь.

— Полчаса.

— Артём!

Он пожал плечами.

— Мне было несложно.

В машине он взял мою ладонь и просто держал всю дорогу. Не говорил ничего особенного. Не устраивал сцен. Не задавал вопросов. И в этой простоте было столько интимности, что у меня внутри всё таяло.

Он отвёз меня ужинать, потом мы долго гуляли по набережной, несмотря на холодный ветер. Я прятала нос в шарф, он грел мои пальцы в своих ладонях и слушал, как я рассказываю ему про диплом, маму, детские мечты о домах с окнами в сад.

— А ты? — спросила я, когда мы остановились у парапета. — О чём ты мечтал?

Он усмехнулся.

— Выжить.

Я повернулась к нему.

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

В его голосе не было жалости к себе. Только факт. Голый, старый, пережитый.

— В юности я не умел