Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

– Ты хорошо устроился, – не выдерживаю. Чувствую, как злость за день, за вчера, за все эти годы поднимается вверх, щиплет глаза. – Ника рожает, опаздывает, ты просишь бывшую жену нянчиться с ребёнком. С чего я должна делать для тебя какие-то исключения? С другим воспитателем ты так же бы разговаривал? Просил к себе ребёнка забрать? Вряд ли.

Я даже не пытаюсь сгладить интонацию. Пусть слышит, как мне сейчас «всё равно». И в этом, наверное, самая гадость.

– Варя, – тембр падает на полтона, в голосе появляется сталь. – Сейчас не время разбирать наше прошлое. Или у тебя настолько много ко мне претензий, что удобнее отыграться на ребёнке и закрыть тему?

Попадает точно туда, где жалит совесть.

Я зажмуриваюсь, вдавливаю пальцами переносицу так сильно, что боль простреливает вглубь черепа.

Он умеет. Всегда умел. Стоит мне только попытаться отгородиться, как он вытаскивает наружу именно то, от чего я бегу.

– Я не обязана, – повторяю упрямо. – И это вы безответственные родители. Не нужно перекладывать вину на меня и выставлять крайней. Разбирайся сам со своей семьёй без меня.

Горло перехватывает.

Правда в том, что я и сама до судорог боюсь этого сценария, при котором Гордей входит в мой дом, видит Лёву, и вся моя выстроенная за три года конструкция летит к чертям.

На том конце дребезжит воздух, он явно что-то отвечает, но я уже слышу только собственную кровь в ушах.

В этот момент рядом негромко двигается стул. Я поднимаю глаза.

Николай Петрович стоит рядом, опираясь рукой о стол, заглядывает мне в лицо внимательно. Не лезет в разговор, но, судя по выражению, всё и так понял по обрывкам фраз и моему тону.

Он слегка склоняет голову, протягивает ладонь, показательно кивает на свой телефон:

– Набираю заведующей? – говорит спокойно, без нажима, но с тем самым подтекстом: решать надо сейчас.

– Ладно, – говорю хрипло. – Мы… останемся в саду. Ждём тебя в группе. Только постарайся быстрее.

Прямо чувствую, как эти слова с трудом выходят из меня. Наступаю себе на горло, на обиду, на все свои принципы.

В этот момент я одинаково ненавижу и Гордея, и себя.

Его – потому что опять ставит перед фактом, и всё выглядит так, будто выбора нет.

Себя – потому что правда нет. Не могу я так поступить с ребенком. Не могу и точка.

В голове уже бешено щёлкают варианты.

Лёву, если что, отведу в соседнюю комнату, посажу за стол, дам фломастеры и включу мультик на телефоне. Дверь прикрою. Когда Гордей придёт, выведу Аню в коридор одна. Не дам ему сунуться дальше. Не дам взгляду даже скользнуть туда, где может оказаться мой сын.

Азавтра …

Завтра переведусь в другую группу.

Напишу заявление, попрошу заведующую. Сошлюсь на здоровье, на нагрузку, на что угодно. Только бы не пересекаться больше с этой семейкой. Ни с ним, ни с его Никой, ни с этой ситуацией. Лишь бы уйти отсюда. Из этой группы. Из этого ядерного пересечения прошлого и настоящего.

– Понял, – коротко бросает Гордей. – Уже выезжаю. Варя…

Сжимаю зубы.

– Что? – спрашиваю резче, чем собиралась.

– Спасибо, – выдыхает он непривычно мягко.

Сбрасываю звонок, не давая себе ни секунды на анализ.

– Ну что, – откашливается Николай Петрович, вскидывая на меня глаза. – Набираю заведующую?

Мотаю головой:

– Не надо. Отец уже едет. Заберёт ребёнка сам. Давайте… сделаем вид, что всё по правилам. Ребёнок был с воспитателем до семи, дальше его забрал родитель. Без приключений.

Охранник долго смотрит, прищурившись, явно колеблется.

Потом тяжело вздыхает, щёлкает ручкой и закрывает журнал:

– На вашей совести, Варвара Сергеевна, – бурчит. – Девчонку, конечно, жалко. Ладно, идите. Ничего я не видел.

– Спасибо, – шепчу, и в голосе больше благодарности, чем хотелось бы.

Возвращаюсь в группу.

Лёва и Аня оборачиваются на меня одновременно.

– Мам, ну мы пойдем домой? – недовольно тянет сын, прижимая к груди машинку.

Смотрю на них двоих – на своего и на его.

На двух детей, которым плевать, кто кому что сказал, кто кого предал, кто кому записку оставил.

Они просто хотят есть, играть и чтобы их забрали домой вовремя.

– Нет. Мы еще немного родителей Ани подождем, печенье поедим.

– Печенье? – глаза у детей вспыхивают, как гирлянды.

– Да, – натягиваю улыбку на лицо. – Настоящую пирушку устроим.

– Ура! – одновременно выкрикивают оба. Переглядываются, хихикают, будто уже в сговоре.

Лёва тут же строит новый план:

– А можно ещё чай? И мультик?

– Можно, – отвечаю автоматически.

Я ставлю перед ними тарелку с печеньем, наливаю в маленькие кружки чай, смотрю, как они усаживаются рядом, плечом к плечу, и грызут печенье так серьёзно, будто это какая-то огромная жизненная задача.

А внутри у меня всё так же гудит.

От злости, от усталости, от того, что, какую бы правильную сторону я ни выбрала, в итоге расплачиваться всё равно приходится детям.

– Вкусно? – спрашиваю, скорее чтобы хоть что-то сказать, чем из реального интереса.

Они кивают синхронно, даже не поднимая головы.

Я отворачиваюсь к столу, потому что в какой-то момент становится физически тяжело смотреть сразу на двоих. На двух детей, которые так связаны с моей жизнью одним и тем же мужчиной.

Ставлю пустую кружку в раковину, машинально полощу её под струёй воды, а сама уже не здесь.

Взгляд каждые две минуты тянет к окну, будто там кто-то держит меня на невидимом поводке.

Пятнадцать минут. Двадцать.

Сумерки за окном начинают сгущаться. Фары машин режут сумерки, во дворе то и дело кто-то проходит.

Я уже даже не притворяюсь, что не смотрю. Бессмысленно. Просто замираю у подоконника, пока дети шуршат за спиной игрушками.

И вижу.

Фары знакомой машины вырастают из темноты, как два прожектора, медленно выкатываются к воротам и плавно паркуются у самого входа. Силуэт за рулём я узнаю по посадке, по тому, как он держит плечи.

У меня внутри всё буквально проваливается.

– Господи, помоги, – выдыхаю почти беззвучно, сама не веря, что